Куда ж нам плыть?..

Счастлив, кто падает вниз головой: Мир для него хоть на миг — а иной.                В.Ходасевич
Всякий школьник знает, что будущая «Боярыня Морозова» явилась художнику Сурикову, когда тот увидел ворону, бившуюся на снегу.Если путать живопись с исторической иллюстрацией, роль вороны свелась к композиции. Если нет, то — составила художественную идею картины.То есть поводом ее написать стало не совсем то, о чем обычно рассказывают столпившимся вокруг полотна экскурсантам. Не драма страдающих за свою веру раскольников и даже не судьба сaґмой житийной страстотерпицы Раскола. А тревожная метафора черного треугольника крыла, воздетого к белесому небу. На холсте она обратилась в знаменитый трагический жест, потянувший за собою, в согласии с обычаями и привычками тогдашней живописи, весь немалый литературный багаж, а заодно и остальное, заполнившее в конечном счете полотно: сани, нищего, месиво лиц, церковные купола на дальнем плане, бегущего за санями мальчика, — впечатляющие, пригодные для разглядывания детали.В другое время, в других обстоятельствах тот же замысел мог бы воплотиться иначе. И куда рафинированней. К примеру, в каком-нибудь «Черном треугольнике». Только тогда музейным поводырям было бы не о чем повествовать: пересказывать поэтическую идею дело неблагодарное. Эйнштейн говорил, что если в открытии есть действительный физический смысл, его возможно в доступной форме растолковать шестилетнему ребенку. Он и правда в двух фразах проиллюстрировал своей маленькой внучке суть общей теории относительности. С поэтическим открытием ровно наоборот: если его можно пересказать своими словами, скорее всего, это имитация. Или «открытие» проходит по другому ведомству: публицистики, философии, истории. Потому что в поэзии оно и заключается в некотором соотношении слов, то есть смыслов и звуков одновременно. И менять тут ничего нельзя. Вот, кстати, почему только случаем удаются поэтические переводы. Поэтическая идея является стихотворцу небывалым прежде соотношением человеков и мироздания, запечатлевшимся в словах.Возникновение ее — самая таинственная и ненадежная вещь на свете. Как раз тут пролегла граница между искусством и ремеслом: поэтическую идею невозможно сконструировать. Разве что подвести себя к тому состоянию, когда она упадет тебе в голову. Как камень. Или, лучше, как перышко из крыла ангела, — и сделает счастливым. В сущности, это отголосок того самого Слова, с которого начался мир, — а теперь собирается начаться его маленькое подобие: стихотворение.Поэты отличаются от непоэтов только тем, что у них такие идеи время от времени возникают. Бродский рассказывал, как однажды в юности, стоя у парапета над Невой, вдруг увидел внутренним зрением, что между его распростертыми над рекой ладонями и водой течет в ту же сторону еще другая: воздушная. Образ этих двух рек, насколько знаю, не превратился в стихотворение. Но само осознание единичности этого виґдения, скрытого от всех остальных, открыло будущему лауреату, что он — поэт.Известно, что люди, выписавшиеся из больницы после долгой болезни, или воевавшие и вернувшиеся с войны в мирную жизнь, видят мир удивительно ярким, как бы промытым. (Кстати, по неизвестной причине, краски окружающего кажутся ярче, если смотреть на него вверх ногами, — в этом смысле наш эпиграф из Ходасевича не только метафора.)
Так вот, поэт отличается от других людей тем, что обладает способностью такого обостренного зрения сам по себе — без войны и без больницы. Хотя иногда ему приходится для этого лететь вниз головой...
*
Алексей Алехин,Опубликовано в журнале:
«Арион» 2014, №1