Медитация на мысли Василия Розанова 307

"Вы желаете, чтобы я вам побольше написал о Страхове. Простите, не хочется! Я всегда имел к нему какое-то "физиологическое" отвращение; и очень может быть, что и у него ко мне такое же чувство. Но разница в том, что я всегда старался быть к нему справедливым (т.е. к сочинениям его) и пользовался всяким поводом, чтобы помянуть его добром в печати: советовал молодым людям читать его, дарил им даже его книги, а он ото всего подобного по отношению ко мне всегда уклонялся, и примеров этой его недобросовестности я могу при свидании (о котором мечтаю!) рассказать вам много. Но и в нем зависти собственно ничуть не подозреваю. Хотя его-то, с его тягучестью и неясностью идеалов, я уже никак не намерен считать выше себя (подобно тому, т.е., как считаю Владимира Соловьева, несмотря на его заблуждения и прогрессивное иезуитство), ибо доказателен ли я или нет, не знаю, но знаю, что всякий умный человек поймет, чего я хочу, а из Страхова никто ничего положительного не извлечет, у него все только тонкая и верная критика, да разные "уклонения", "умалчивания", "нерешительность" и "притворство". Но ведь из того, что я считаю его по всем пунктам (за исключением двух: систематической учености и уменья философски излагать) ниже себя, не следует, что и он в этом со мной согласен. Я думаю, наоборот, он себя считает гораздо выше: иначе он писал бы обо мне давно. У него есть три кумира: Аполл. Григорьев, Данилевский и Лев Толстой. Об них он писал давно, много и настойчиво, о двух первых даже он один, и писал постоянно и весьма мужественно. И даже нельзя сказать, что он критиковал их: он только излагал и прославлял их. Их он считает выше себя и честно исполняет против них свой литературный долг. И в этом он даже может служить примером другим. Владимир Соловьев правду говорит, что характер его очень непонятный и сложный: и добросовестен, и фальшив и т.д. Я думаю так: он писал бы обо мне много в двух случаях: или если бы он сам, независимо от других, ценил меня высоко*, или если бы и не ценя, видел, что у других, у многих я имею успех и что с влиянием моим необходимо считаться (как считаемся мы с "либералами"). Но ни того, ни другого нет. Значит, и ему завидовать нечему... Дурак будет тот, кто в литературе мне позавидует, а он не дурак."
          Константин Леонтьев

"* Я не выпустил ни одного из жестких слов Л-ва о Страхове и должен их уравновесить словами Страхова о Л-ве. Прочитав "Анализ, стиль и веяние" Л-ва, я был поражен, встретив совершенно нового в литературе человека, увидев "литературный портрет", какого вовсе (ни у нас, ни у иностранцев) не видывал никогда. Впечатление свое я сообщил Страхову, с которым был интимен. Но, как верно здесь пишет Л-в, Страхов был "тягуч, неясен и уклончив". - "Да, да, Леонтьев, Константин Николаевич, - знаю; давно пишет и очень талантливо пишет. Очень талантливый человек"... Ничего более определенного он мне не сказал. Позднее я узнал, что он, как и Рачинский, питал непобедимое и неустранимое отвращение к личности Л-ва и всему образу его мыслей. Тут был протест против "ницшеанства не в Ницше". Оба они возмущались смесью эстетизма и христианства, монашества и "кудрей Алкивиада" и, главное, жесткости, суровости и, наконец, прямо жестокости в идеях Л-ва, смешанной с аристократическим вкусом к роскошной неге, к сладострастию даже. "Фу, черт - турецкий игумен!" - это удивление во мне, у них выразилось, как негодование, как презрение. Но не может человек видеть "зад свой" (выражение Библии о Боге), и Л-в никогда не догадался о настоящем мотиве отчуждения от себя многих людей, также, по-видимому, как он, "консервативных", "православных". "
     Василий Васильевич Розанов - Личные заметки на письма К. Леонтьева

     "Переписка Константина Леонтьева и Василия Розанова"

Не увидит - зад свой - ни один -
Как - и Бога - в его вечной тьме -
Лишь в зеркале - среди земных картин -
Мы ловим - истину - в ее безумном сне!

 





______________________