Горькие колосочки

«Не хлебом единым сыты»,-
Так часто средь люда звучит.
Не уж то те дни забыты,
Когда был не каждый сыт.
Те дни, когда хлеба краюху
Брали дрожащей рукой,
Когда получив оплеуху,
Не слышали плача вой.
Да что оплеуха, ведь важно,
Что хлеба кусок в зубах.
Обедали хлебушком славно,
Любой пересилив страх.
А что называли хлебом?
Вопрос вам скажу не простой.
Ведь жили под страшным небом,
Где не был патрон холостой.
И пушки плевали снаряды,
Со свистом несущие смерть.
Не часто с улыбкою взгляды
Людей, чья пыталась плоть.
И всё же она приходила
На лица суровых тех дней,
Когда рядом с крохой мыла
Лежал жизни всей чародей.
Хлеб опалённый горем,
Чёрный как мать земля,
Нарезанный тонким слоем,
А рядом дрожали поля.
Поля  тот колос родили
До дней, что огонь принесли
И вихри чёрной пыли.
Но люди любовь сберегли
К жизни , с которой играла
Костлявая, всюду стуча.
Хлеб на столе увидев сбегала,
Свой страшный скелет волоча.

«Не хлебом единым сыты»,-
То только теперь говорят,
Когда животы набиты
Тем хлебом , что руки творят.


Матушке моей эта песнь посвящается.
 
О матушка, голубушка,
Как же ты жила,
Что твоя головушка
Словно лунь бела?

Я помню те дни былые,
Солнца полуденного зной.
Руки мне с детства родные,
Да пыли на них толстый слой.

Лицо всё укрыто косынкой,
Лишь очи упрямо глядят.
Ноги иссечены жилкой,
Босые, но твёрдо стоят.

Усталости в ней не бывало,
То так нам казалось тогда.
А жизнь её била не мало,
Но как жизнь прожить без труда.

Ведь мы облепили, что мухи,
Ветрами овеяну мать.
Мы жили при полной разрухе,
А голод умел бичевать.

Мать, напрягая все жилы,
Трудилась как только могла,
На сколько хватало  силы,
Боролась и нас берегла.

А мы как один белобрысы
Сидели в своём закуту.
Голодные, голы да босы.
И вот вышли зорькой в версту.

Туда на простор сытна края,
Где ветер унёс битвы дым.
Туда где землица родная
Покрыта зерном золотым.

Туда, где садов ароматы
Влекут своим запахом пчёл.
Где спят под соломою хаты,
Да буйно подсолнечник цвёл.

Туда, где есть сила земная,
Её чародейки плоды.
Где с зёрнышком колос роняя,
Не видит в том пахарь беды.

А нашей голодной компании,
Упавший в стерню колосок,
Был жизни приток, а в мечтании
Громаден, что хлеба кусок.

Так нам казалось в начале,
Когда собирались мы в путь.
Всю ночь мы мечтая не спали.
Да как можно было уснуть?

Чуть утро в окно  забрезжило,
Мы все как один на ногах.
Знали – шагать нам не мало,
Но мать прогоняла наш страх.

Нас восемь, она что орлица,
Ко всем и мила и строга.
Глядит на измучены лица
И шепчет: «Дай Бог пирога».

Хотя до желанного чуда,
Не мало труда и пути,
И всё же заветного блюда
Вкусим, только надо идти.

Жара нас почти не пугала,
Лишь голод терзал и
Дружно семейка шагала
На дальний от дома вокзал.

Змейкой тянулись устало
Под знойным в ту пору лучом.
О, мама, забот ей не мало,
Но вид  будто всё ни по чём.

Уж слышна гудков перекличка,
Чётко гремят буфера.
То шумы составов, их смычка.
И вот мы в вагоне: «Ура!»

Лежим на дощатом настиле
Вагона, что прытко бежит.
И где только бралась в нас сила,
Чтоб как-то под солнышком жить.

Мать как всегда утешала
Свою неуёмную рать.
Улыбкой своею ласкала
Нас всех, чтобы голод унять.

Теплушкины щели сверкали
Под грохот ритмичный колёс,
А мы с нетерпением ждали,
Когда же увидим покос.

И вот тормоза заскрипели,
Раскрыта широкая дверь.
Глядим на простор – онемели,
А мать: «Что ж, в дорогу теперь».

На насыпь посыпались дружно,
Стараясь друг дружке помочь.
И возгласов строгих не нужно,
Все быстро от поезда прочь.

Укрылись в посадке глубоко.
Зашли в непроглядную глушь.
Лишь солнце сияло высоко
Даря нам свой ласковый луч.

Умчался состав громыхая,
Чуть слышно пропел паровоз.
И вот мы ярами шагая,
Смакуем добычи прогноз.

Добычи зерна золотого,
Что колосом пало в стерню.
Ещё не бывало такого,
Но как накормить всю семью?

О, голод, он взял нас за горло
И давит своей пустотой.
То горе стыда грани стёрло,
Погнало нас дальней верстой.

Нам окунувшись в прохладу,
Немного пришлось отдохнуть.
Кузнечиков песнь-канонаду
Послушать и далее в путь.

Оврагами долго шагали,
Глинистой трудной тропой.
Сады впереди стеной встали
С терновой оградой глухой.

Глядим чрез ограду на чудо.
Деревья рядами стоят.
Откушать бы яблок не худо,
Да псины сей рай сторожат.

Клыки их на солнце сверкают,
Дыбом стоит жестка шерсть.
Учуяли нас, громко лают,
Как можно тут яблоко съесть.

Слюна аппетита скопилась,
Зубы глухо взаперти.
Над нами родная склонилась
И шепчет: «Пора нам идти.».

Мы двинулись дальше тропою,
Не глядя на сладки плоды.
Родная мы вновь за тобою
Ступаем в горячи следы.

А вслед нам цепями грохочут,
Заливисто псины поют.
Детишек нервишки щекочут,
Страха в сердца поддают.

Мать, как всегда, засмеялась,
Ускорив мучительный шаг.
За нас видно крепко боялась,
Но нам ни к чему её страх.

Осилив подъём очень трудный,
Мы вышли на скошенну ширь.
Видать урожай слишком скудный,
Но поле, скажу – богатырь.

Стерня сколь видать горизонту,
Лишь справа зелёны сады.
Вдали стоит по фронту
Скирда, того поля плоды.

Стоим замерев пред красою.
Я глянул на родную мать,
А очи родимой с слезою,-
«Ну,  детки, пошли полевать.».

И двинулись ноги босые
По жесткой колючей стерне,
Чтоб зёрнышки взять золотые,
Что лягут в тряпичной суме.

Скользили глаза по землице,
Повсюду лежат колоски.
Я рад был хрустящей пшенице,
Не чувствовал больше тоски.

Я просто собрал колосочки,
Ладошками смял и продул.
Потом те златые комочки
Долго жевал и глотнул.

Совсем не почувствовал вкуса,
Уж больно хотелось поесть.
А мать умоляла Иисуса
И всех в чью молятся честь.

«Дайте моим ненаглядным
Больше пшеницы собрать.
Хотя не крещенным, не складным,
Но всё же зачем помирать?»

И мы словно мышки-норушки
Всё брали в стерне колоски.
Сверкают побриты макушки,
Но сумки пока что легки.

Долго мы шли нагибаясь,
За каждым из тех колосков,
Что медленно всё ж умножались
В котомках из лоскутков.

А мать, отрываясь от дела,
Всё больше глядит в знойну даль.
Тревога в душе её зрела,
За голодных кровинок печаль.

Знала – под строгим запретом
Сбор колосков на полях.
Знала - не лёгким ответом
То будет, но голод гнал страх.

И вот материнская хитрость
Да боль за голодных детей
И тут проявила ту гибкость,
Что многих спасала людей.

Свою пересилив тревогу,
Мать звонко кличет детей,
Чтоб мы отдохнули немного.
«Кто хочет -  водицы испей.»

А зерна, что  детки собрали,
Ссыпав в овраг отнесла.
Да спрятала, чтоб не забрали
Те стражи невиданна зла.

В тени чуть подвялой калины
Наша лежит голытьба.
Не видел я краше картины
С тех дней, такова уж судьба.

Мы чуть отдохнули, напились.
Голод зерном утолив,
На сбор колосков устремились,
Силёнок почуяв прилив.

Не тем, что зерна пожевали
Бодрыми стали , о,  нет!
А тем, что от тех сборов ждали.
Печеного запах да цвет.

И вновь зарябила колюча
Выжжена зноем стерня.
Та колоса песня певуча
По день сей терзает меня.

Дрожали иссохшие руки,
В висках отдавались сердца.
Лишь изредка оханья звуки,
Да влаги вкус горький с лица.

Солнце палило жестоко,
Хотя удлинилась тень.
То значит уже не высоко
Гуляло, но всё ж ещё день.

Бредём, обливаемся потом,
Сумки опять уж полны.
Вдруг слышим: «О, мамочка, что там?»
Вдаль взоры все устремлены.

А там у садов за тернами
Белая пыль поднялась.
Взбита видать копытами,
В безветрии знойном вилась.

Мать стонет: «О, горе какое,
Объездчика к нам принесло.
Он нас не оставит в покое,
Такое у них ремесло.»

Лошадь в ретивом галопе
Всадник в высоком седле.
Да мы возле матери скопом,
А всё остальное во мгле.

Рядом с босою командой
Лихо коня осадил.
Голосом зычным, что банде,
Свой приговор огласил.

Молча все сумки собрала
Горем убитая мать.
С них колоски вытряхала,
Чтоб грозность служаки унять.

О, падали зерна сухие
В вызжену солнцем стерню.
Капали слезы лихие
На пыльную руку мою.

И раньше я плакал, но слёзы
Те просто ручьями текли.
А эти, что страшные грозы,
Навечно в душе залегли.

Мы плотно прижавшись стояли
Друг к дружке, а рядом у ног
Кучей колосья лежали,
А тот на коне занемог.

Видно болезнь есть такая,
Которая в людях живёт.
К варварству тех подстрекая,
Чей сыт, да в покое живот.

Брызгая белою пеной,
Лошадь вздымаясь храпит
Пред нашей командой не смелой,
А всадник мордастый рычит.

Мы кучно отходим к оврагу
Под натиском силы такой,
Вызвав не малу отвагу
В себе перед страшной бедой.

Лошадь танцуя топтала
Наши дневные труды.
Младые сердца разрывала.
Мать шепчет: «То всё полбеды.»

В овраг не посыпались дружно,
А гордо шагали за ней.
Рычанье вослед: «Думать нужно,
Не то проучу вас свиней.».

Грязная речь его льётся,
Комья летят от копыт.
Мы плачем душой, он смеётся,
Да плёткой сурово грозит.

Обида за дикие речи,
Но что мы поделать могли?
Все головы втянуты в плечи,
Да страхи , что вниз волокли.

Терновник коварный, иглистый
Кровью украсил тела.
За колосок золотистый
Те муки братва приняла.


Лишь только от злющего взора
Укрыл нас терновый заслон,
Нам  легче, ушли от позора,
Прорезался голоса звон.

Мать молча нас всех осмотрела,
Промыла нам ранки водой.
Потом не сказала – пропела:
«Мы справились с страшной бедой.»

Прижавшись к родимой стояли,
Да слушали песни  полей,
Которые всюду звучали.
Не слышен объездчик злодей.

То место в яру отыскали
Где на тряпице горой
Златы колосочки лежали,
Пропитаны детской слезой.

Забрали, что спрятано было.
Колосья по сумкам опять.
Уж за полдень солнце уплыло.
«Пора!»- громко молвила мать.

«Лишь чуть посидим на дорогу,
В обратный потянемся путь.»
Вдруг слышим: «А вот на подмогу,
Да сил чтоб немного черпнуть.»

На голос мы все обернулись.
Напружились наши тела,
Но видим – глаза улыбнулись,
Бородка в кудряшках бела.

Рубаха на подвязи красной,
Ноги в больших сапогах.
Дедок был видать не опасный,
К тому же с корзинкой в руках.

То сторож с садов, где собаки,
А может не сторож, бог весть,
Но ароматные яблоки:
«Не уж то мы будем их есть?»

Яблок давно мы не ели,
Забыли их сладостный вкус.
Сидим рот раскрыв, онемели.
Дед молвил: « Будь славен,  Иисус!»

Глядим на великое чудо,
Не веря усталым газам,
А мать: « Скажи, дед,  откуда?».
Он молча корзинку к ногам.

Так же без слов опрокинул.
В траву покатились плоды.
Всех взором окинул
И молвил: « Не будет беды.»

Восемь пар глаз не сводили
С деда свой пристальный взгляд.
Все разом слюну проглотили,
Так плотен плодов аромат.

« Пускай же покушают дети
Сочных, отборных плодов.»
« Есть ещё люди на свете!»-
Мать плачет, а дед был таков.

Дед так же исчез. как явился.
Лишь следом качались кусты.
Да столб мошкары густой вился.
« Ну  что,  детки, сбылись мечты?»-

Так мать прошептала с слезою,
Глотавшая тяжкий комок.
Пирог был пока что мечтою,
Да выручил странный дедок.

По сумкам плоды разложили,
Теперь уж они тяжелей.
Мы разом домой заспешили,
Мы стали намного   бодрей.

И вот вновь оврагом глубоким,
Туда где гудит паровоз.
Там путь его паром высоким
Отмечен средь дальних берёз.

Пока же оврагом шагали-
Кустарник. И вот чудеса,
Прозрачные струи плясали,
В себе отразив небеса.

Ноги босые взбивали
Глинистый ил родника.
Стрижкой макушки сверкали
Где жестка осока росла.

От влаги святой отрываясь,
Опять по тропинке крутой
Шагаем вперёд продвигаясь
За белой косынкой родной.

К насыпи яром шагали.
Железка уже впереди.
Заросли нас укрывали.
Мать шепчет нам: « В оба гляди!».

В кустах притаившись лежали
Семейством у стыка дорог.
Рельсы под солнцем сверкали,
Да слышался топот сапог.

Мелькали стволы автоматов
И рыжая шерсть рюкзаков.
Не мало было суррогатов
Средь тыла фашистских полков.

А эти в зелёном шагали,
Арийских рядов саранча.
Цепи да бляхи сверкали,
Знак силы слуги палача.

Мы знали с жандармом не шутят,
То было отборно зверьё.
Их взоры голодных не любят,
Мишень для потехи – рваньё.

А мы чуть прикрыты тряпицей,
Упрятан лишь стыд от людей.
Да сумки холщовы с пшеницей,
Она ведь жнивья чародей.

Не знаю, что сталось бы с нами,
Но мы нарушали запрет.
Тот, что большими словами
Написан. То был не совет.

Была то угроза прямая,
За все нарушенья расстрел.
И вот мы лежим замирая,
А шаг иноземцев гремел.

Пятеро их прошагало.
Хлёстко щебёнка звучит.
Страхом нас всех обдавало,
Сердечко набатом стучит.

Стихли шаги, но движений
Нет в придорожных кустах,
Нет средь семейства брожений,
Лишь признак мольбы на устах.

Мы тихо ушли от железки,
В посадке нашли уголок,
Чтоб издали видеть те блески,
Иль пара шипящий клубок.

Прижались своими телами
К родимой, чтоб страхи унять.
Не помню какими словами,
Но нас убаюкала мать.

Яркое солнце садилось
За тёмный чуть видный лесок.
Тенью то место укрылось,
Где детский звучал голосок.

Звучал он сперва одинокий,
Чуть слышный средь мрачной тиши.
Потом был подхвачен высоко.
Мы пели, чтоб страхи ушли.

Трудно назвать эти звуки
Пеньем, но наши сердца,
Вкусившие адские муки,
Просили быть с нами творца.

Но вот где-то там за холмами
Гудок паровоза пропел.
Мы все устремились глазами
Туда, где он паром пыхтел.

На сборы к походу мгновенья,
Минута на скорый бросок.
О, сколько в нас было терпенья,
Ведь насыпь то колкий песок.

Шумит паровоз на подъёме.
Колёса сверкая скользят.
А мы уж в вагонном проёме,
Лишь белы макушки блестят.

Последней взобралась в теплушку
Родимая нас просчитав.
А поезд, осилив горушку,
По стыкам резвей застучал.

На настил убогой теплушки
Ложатся продрогши тела.
Мы мчим, чтоб дожить до пирушки,
Что жизнь средь разрухи дала.

Пригретый родными телами,
Я крепко видать задремал.
Очнулся когда пред глазами
Солдат с автоматом стоял.

Смотрел на гольцов, улыбался
Потехи вкушая момент.
Наш сонный народ просыпался,
Щурясь на утренний свет.

Молча стволом автомата
На выход фашист указал.
Семья наша страхом объята
Выходит на шумный вокзал.

Тот самый, с которого смело
Мы начали трудный свой путь.
Сердце моё онемело,
Боюсь на солдата взглянуть.

По шпалам вперёд подгоняя,
Хлёстко подковой гремя,
Шла смерть нас от мест удаляя,
Где спит на платформах броня.

Много крестов промелькнуло
С башен застывших стволов.
Горюшка людям не мало.
И мы лютой своре улов.

Шагаем, а следом за нами
Хохот десятка врагов.
Прощаемся мы с пирогами
Под оком холодных стволов.

Уже далеко семафоры.
Ведет  той тропой,  где овраг.
Не уж то погибнем от своры?
А как же иначе – он враг.

Окрик у громки оврага.
Мы замерли, кучно стоим.
В детском сердечке отвага.
Терновник в овраге глядим.

А там средь мундиров зелёных
Хохот опять загремел.
Потеха для сильных, холёных,
Таков уж нам выпал удел.

Не помню я, что там кричали
Фашисты на родную мать.
Но слёзы из глаз не бежали,
Не стала она умолять.

Пощады она не искала,
Лишь гладила нежно рукой
Головки, что с болью рожала,
Да нежность дарила рекой.

Минута пришла роковая,
Стволы автоматов глядят.
Мы замерли,смерть ожидая,
Когда же они прогремят.

Грянули разом десяток,
Плюющих горячим свинцом.
Сердце скользнуло до пяток,
Я ринулся в землю лицом.

Мгновенье и тяжесть большая
Мой плотно сдавила скелет.
С жадностью воздух хватая,
Я думал – лечу на тот свет.

То мать своим телом прикрыла
 От пуль белобрысую рать.
А падая нас заградила,
Не знаю как всё передать.

Залпы давно отгремели,
Мертвецки стоит тишина.
Вдруг слышу: « Они обалдели?»,
И хохота встала стена.

Фашисты расстрел разыграли,
Утешив потребность души.
Шутку видать смаковали
Глотки средь степи тиши.

Смех с говором стал удаляться,
А вскоре и вовсе утих.
Боялись глаза открываться.
Вот это скажу вам был штрих.

Живые с земли поднимались,
В испугу мертвецком глаза.
Не плакали, не улыбались
В тот миг потеряв голоса.

Потом убедившись, что живы,
Что смерть улетела в простор,
Глядим на штаны наши вшивы,
Смакуя свой грех и позор.

Мы к матери, та без сознания,
Но вскоре открыла глаза.
В газах её горьки терзания,
Не уж то промчалась гроза?

Поднялась мать. Собирали
Утоптаны в пыль колоски,
Те что в беде разбросали.
И не было больше тоски.

Тот случай седой полосою
Прижился в её волосах.
И все мы командой босою
Шагали тропою в кустах.

Подальше от страшной минуты.
От той полосы побыстрей,
Где силою тешатся шуты
Над реками слёз матерей.

Тропой у дорожной посадки,
Оврагом где пел ручеёк.
Пригнувшись, порой без оглядки.
Не слышен ни чей голосок.

Как тени вперёд продвигались,
Солнце ещё не пекло.
Мы стойко за хлеб свой сражались,
А впрочем нам просто везло.

Мы сумки свои с колосками,
Да яблоки те, что дал дед,
Стремились упрятать телами
От многих неведомых бед.

Окраина города вскоре,
Но мать поменяла маршрут,
Чтоб нас не постигло то горе-
Приклад карабина иль кнут.

Пошли в огороды вдоль речки,
В овраги промыты дождём.
« Голодны мои человечки?»-
Мать нам , а мы ей: «Подождём.»

Мы очень устали, а мама
Усталости вроде и нет.
Всё та же улыбка лукава
И тот же душевный привет.

Как мы до дома добрались
Мне трудно сейчас рассказать.
Не плакали и не смеялись,
На зёрна смотрели, на мать.

Но голод мешал утешению,
Что нет больше дальних дорог.
Лишь мать призывала к терпению,
Шептала: «Всё ж будет пирог.»

И вот мы опять за работой.
Теперь теребим колоски.
С такой же как прежде заботой
И те же движенья легки.

Провеять всё то , что собрали,
Ходили на пустошь в ночи,
Боясь, чтоб зерно не забрали
Фашисты земли палачи.

Потом сидя кружочком
В квартире своей на полу,
Мечтали утешить кусочком
Тот голод, что жил наяву.

Две меры пшеницы набрали,
По семь килограмм с небольшим.
На драчке зерно передрали.
Хоть чутку откушать спешим.

В казанчик крупу положили,
Поставили в русскую печь,
Которую вместе топили,
Утратив до времени речь.

Подсолнечным маслом кропила
Райское варево мать.
Потом кропотливо делила
И стали мы пир пировать.

Мы ели не глядя друг друга,
Внимание всё к черепкам.
Мать шепчет; «То Бога заслуга!»
И взор подняла к небесам.

«Какое великое счастье,
Когда сытый запах крупиц
Уводит от деток ненастье,
Суровость снимает с их лиц.»

Мы кашей три дня наслаждались,
Прижился в углах аромат.
Хоть полностью не наедались,
Но всё же светлей детский взгляд.

«Но где же пирог?»- вопрошали
Мы глядя порою на мать.
Не уж то мы в чем оплошали
И  лишь в мечтах пирогом пировать.

Она улыбалась с хитрицей,
Просила чуть-чуть подождать:
«Пшеница и будет пшеницей,
Коль нечем в муку растерать.

И вот жернова появились.
Наполнив надеждой сердца.
Долбленье, шлифовка, насечка-
Нехитрый ручной механизм.

Поочерёдно крутили,
Сеяли сидя кружком.
Матери руки месили,
Но вот как испечь, чтоб тишком.

Мы долго о том мозговали,
Но что мы могли предпринять,
Чтоб запахи те не летали –
Последнее могут отнять.

Отнять, да ещё наказание
За то, что не сдали зерно.
Гласило о том предписание.
Как все беспощадно оно.

Сидела в раздумье родная.
Мы к ней примостились кружком.
И вот тишину разрывая
Ударов несущихся гром.

Пляшет дверная задвижка.
Слышится грязная речь.
Мысль пролетела как вспышка –
Спрятать, чтоб чем не привлечь.

Мигом собрав целый ворох
Того, что носили тряпья.
Оставив детей почти голых,
Упрятала всё как могла.

В последний момент загремела
Сорвана с петлями дверь.
Коптилка от струй задымила.
Пред очи разгневанный зверь.

Смотрит на голу ватагу
Детина, в руках автомат.
Смотрит на мать бедолагу,
Ещё вокруг смотрит, что взять.

Да с голого как взять рубашку,
А тут не один – цела рать,
Но чтоб оправдать ту промашку,
Стал свиньями нас обзывать.

Потом повела автоматом
Огромная с шерстью рука.
И жерло осыпало златом,
А с крынки пробитой – река.

У самых ресниц проплывает
В тяжелой окове сапог.
Потом у двери громыхает,
А вскоре и вовсе заглох.

Долго безмолвно сидели,
У многих закрыты глаза.
Пряди родной поседели,
Да мёртво застыла слеза.

Не мало мы дыр насчитали
От пуль автомата в стене.
Но страх убежал, нет печали
В убогой средь зла стороне.

Чуть свет, мы за хворостом в плавни.
Соломы собрав у дорог,
Топить свою печеньку стали,
Да ждать так желанный пирог.

Мать в чистой косынке у печки.
Заслонкой закрыт круглый свод.
В доме приглушены речи,
А запах незримый ползёт.

И вот выбирает заслонку
С улыбкой счастливая мать.
Вздыхаем все разом да звонко,
Не уж то начнём пировать.

На стол водрузилось чудо,
Мать знала как мы заждались.
О, как чаровало то блюдо,
Которое помню всю жизнь.

Сидим у стола, попритихли.
От запаха режет в груди.
Сверкают макушки и вихри,
Все муки и страх позади.

А мать как всегда говорлива,
С припевкой её голосок.
Творением своим горделива,
Как вдруг перешла на басок.


«Где видано в нашем народе,
Тем более в этой  семье
Под гнётом привыкшей к свободе,
Склонности к хрюшке-свинье.»

Нам стыдно за грязные руки,
Мгновенье и мы у ведра.
Лишь слышны плескания звуки,
Давно так не мылась братва.

Торжественно мать разрезает
С яблоком сочный пирог.
И каждый из рук принимает
Его драгоценный кусок.

О, Боже! Каким ароматом
Наш бедный куток одарил
Волшебник тот, паром объятый
Принесший нам радость и сил.

Минуты мы молча сидели
Глубоко тем чудом дыша.
Смакуя по крошечке ели,
Чтоб разом не сникла душа.

Потом повторила родная
Ещё наделив по куску.
И так пир горой продолжая,
Совсем позабыли тоску.

Ушли те телесные муки,
Те страхи от града свинца.
Теплушки колёс перестуки,
Да лик палача подлеца.

И даже болеть перестали
Стернею изрезаны ноги.
Сбылось о чем мы мечтали,
Забылись тропинки,  дороги.

А мама? О, мама родная!
Сидела, глядела свою голытьбу.
Сладкие слёзы роняя,
Славя Иисуса за день и судьбу!

Насытившись кучно сидели
В любимом своём закутку,
Да песни вполголоса пели
Про Галю, её красоту.

И мама, голубка родная,
Гордо сидела средь нас
Чудесную песнь подпевая,
В суровый военный час.

О, время! Коварное время.
Зачем ты войну принесло?
А с ним фашистское племя,
Которому смерь ремесло.

Не раз и не два за три года
Шагали мы в разных местах.
Порою гнала непогода,
А чаще так голода страх.

С тех дней много лет пролетело,
Не мало воды утекло.
Черное всё побелело,
Дорожки те все занесло.


Да только я вновь растревожил
Всё горькое этой строкой.
Тот вкус пирога словно ожил,
Мне подан родимой рукой.