Благородство

День уже отступал, перейдя в сероватость.
И, когда под началом осенних ветров
Предвечерняя туча почти миновала
Этот спальный район, то у входа в метро,

Чьё название в ярко-оранжевых лампах
По-привычке зажглось наподобие звёзд,
Исхудавший и с перебитыми лапами,
Появился лохматый пёс.

Сторонясь, и людей, и сородичей диких
(Кто из них был виной покалеченных лап?),
Он как будто вымаливал помощи тихо,
И тотчас порывался на лай.

Он казался уродливым, будучи старым,
Волоча за собой шерсти выдранной клок.
Но за долгой обидой скрывая усталость,
Поскулив, у киоска газетного лёг.

Поумолкли болтливые вечно торговки
И таксисты застыли похожестью поз,
Беспородные, так же, как этот неловкий
И затравленно озиравшийся пёс.

Но одна из торговок, поправшая робость,
Подошла чуть поближе под взглядом косым,
И, сказав так по-свойски - ну... Что ли здорово -
Протянула собаке кусок колбасы.

Удивлённо поднялись собачьи уши:
Беззащитно и по-щенячьи дрожа,
Пёс, казалось, впервые почувствовал нужность -
И добрела собачья душа.

С недоверием ярым, а всё-таки жадно
Он смотрел на ему незнакомых людей,
Отвечая на их беспородную жалость
Зарождавшейся преданностью своей.

Я об этом люблю вспоминать, если честно -
Пусть про глупость звериную часто плетут.
Через пару недель, всей округе известный,
Несмотря на заметную хромоту,

Пёс вышагивал так по-хозяйскому гордый,
Словно гордость с рождения эта дана.
Улыбались таксисты - московские горцы,
Ухмылялась стоявшая рядом шпана.

Так устроена самая сущность природы,
Так законы гласят её, что порой
Даже слово сочувствия к беспородным
Пробуждает в них кровь самых чистых пород.

И, наверное, так же душа познаётся,
Если этой душой невозможно кривить.
Благодарность - есть высшее благородство,
А забота - есть высшая мера любви