1. Утешение

ЧАСТЬ IV. ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ!

1. УТЕШЕНИЕ

1
Вороны облепили тополя.
Оттает скоро мёрзлая земля,
и выставят рассаду в магазине.
Чернея, снег скукожится в низине,
и верба распушится. А ещё
мне потому на сердце горячо,
что назвала «хороший мой медведик».
Я для тебя из города пакетик
привёз клубники, да, и пирожки,
и ты сказала: — Видно, без башки
мой муженёк, а всё ж таки приятно!..
С утра скользили солнечные пятна
на кухне по накрытому столу,
и, как Ростова ярко на балу,
ты раскраснелась дома возле печки.
Достали спирт энзэшный из аптечки
и хлопнули по несколько глотков —
за всех: и за друзей, и за врагов,
и за любовь — она чиста, как небо,
вернее пули злой, нужнее хлеба
и легче тающих
апрельских
облаков.
2020 г.

2
Ах, листок один проклюнется, и сразу
засвистит кругом, защёлкает лесная
филармония: — Простишь меня, заразу?
О, возлюбленная! Ножка костяная!

У дороги штабеля бесхозных брёвен,
склон холма усеян густо валунами,
и один, замшелый, страшен и огромен,
неприкаянный здесь брошен ледниками.

Не за нами ли охоту, ах, родная,
он устроил — дожидается мгновенья,
чтобы ринуться навстречу, подминая
зазевавшиеся, сонные растенья.

Серый снег лежит под соснами тугими,
ручейки в лапту весеннюю играют,
и вершины свой монашеский прокимен
без конца глухому небу повторяют.
2012 г.

3
А каждая букашка нас прощает —
едва на пир природа позовёт,
чу, под листвой увядшей оживает,
перебирает лапками, и вот
весна! Всё зацвело! Уже кислица
белеет под берёзами. Ко мне
жуков и муравьёв простые лица
обращены, когда я на огне,
на прутик насадив, сырую рыбку
туда-сюда верчу. Но разглядят
и на моём лице они улыбку:
— Поешь и ты, строитель и солдат!

Вот я сижу. Невиданные звери
по небу проплывают — осьминог,
единорог, дракон — так в атмосфере,
не покладая рук, дерзает Бог.
Слышнее птиц внимательное пенье,
и жизнь, как пароходик на плаву,
летит вперёд, вся в музыке и пене.
Не спрашивай, куда!
— Живёшь?..
— Живу!..
2016 г.

4
Точно мрачная нежить на шабаш,
пыль взвилась, и посёлок дремучий
затаился, как чёрная жаба.
Ты сказала: — Люблю эти тучи!
И пошло по дороге изрытой
грязь охаживать ливня плетями.
Даже ельник — хорунжий небритый —
размахался седыми ветвями.

Как бы лопнула вдруг, полыхнувши,
отслужившая электролампа,
небо рухнуло в головы, в души,
в позвоночник. Мы, два арестанта,
о прекрасном и яростном мире
любит — поняли — злых, непокорных.
Ну, воды этот май понатырил!
Ах, как ветер трубил на валторнах!

Что за дивное действо — над нами
тучи тёмные, грозные стрелы.
О, любовь моя, счастье с глазами
непогодой испуганной серны.
Встрепенулась: — Смотри, а как лихо!
Жжётся горькая жизнь — перебои,
вспышки, каверзы, взлёты!.. — Затихло!
Прояснилось!.. — О, свет-голубое!
2014 г.

5
На заре — ах! —
лесной, неказистый конёк
неумолчно поёт, и гуляют мальки
возле самых моих замерзающих ног,
и озёрная рябь шевелит поплавки.
Так проходят века. Человек одинок.
Что же, лисонька бедная, ты говоришь:
«Всё — живое. И я никогда не умру»?
Дорогая, не надо! Останутся лишь
корабельные сосны шуметь на ветру,
да стихи, может быть, уцелеют. Ну да,
мы уйдём, но, конечно, звезде голубой
так и будет моргать золотая звезда
над половой травой, над бедовой водой.
Мы не очень пока одиноки — пока
у меня — это ты, у тебя — это я.
И проходят века, и летят облака,
и бессонные зори над миром стоят.
2016 г.

6
В сосновой роще ландыши,
как маленькие вкладыши
в большую книгу лета,
и солнце, как монета
из клада византийского.
А я стою и тискаю
на языке три слова:
«Любви первооснова —
страдание». Страдание?
Сосновой рощи здание
костёл напоминает,
и я, как на Синае,
предвидя долю лучшую,
стою и Бога слушаю.
2014 г.

7
Под окошком дождик топчется,
моет воздух боровой.
Мальва — счастья переводчица —
помавает головой.
Совушка седая, ласточка,
лодочка моя, строка,
горюшко моё, колясочка,
реченька моя, закат,
жизнь — опасная безделица:
мимо будки силовой
можно выбежать на улицу
с непокрытой головой.
Всё равно такое месиво
       глины, счастья и дождя
              что полмира занавесило,
                потому что я тебя…
2015 г.

8
Рядом в ельнике вдруг затрещало
и обрушилось грузно. А я
на коленях твоих одеяло
осторожно поправил: — Жива?
Испугалась? — Да что ты, ни грамма.
Мы, Медведик, — душа, а не прах.
На смолистых плясало дровах,
извиваясь, янтарное пламя.
— А ведь с этим, Шушу, не поспоришь,
но утешить кого-нибудь — да? —
хорошо бы. А ты мне едва
улыбнулась: — Любовью всего лишь.

Улыбнулся и я. Дерева
шевелились, и там, наверху,
мироздание двигалось плавно
над ветвями, и было так странно,
тихо-тихо. Казалось, труху
отряхнёшь с рукава, и на лунный
жёлтый диск из болот замычит
белоглазая нежить в ночи:
«Ы-ы-ы, захотел ты, безумный,
умереть?» Не дождётесь! Мы — корень
и земля в грозовой, смолокурной
глухомани,
         где свет животворен,
милосердный,
лазурный.
2016 г.

9
О, как сегодня счастлив, счастлив и свободен
я, с корабля Истории отпущенный матрос!
Августовские звёзды — виноград господень,
силуэты тёмные дремлющих берёз.

В камышах русалочьи переплески тихие,
и звенят кузнечики в луговой траве.
Ритмы незнакомые, странные пиррихии,
как цыгане, сгрудились в безумной голове.

Видно, утро выкатит яростное солнышко
из лесного озера, да прямо в небеса.
Жизнь моя печальная — лёгкое судёнышко,
золотая пуговка, подлёдная блесна.

Убежать бы, спрятаться, углубиться в логово.
Что-нибудь уютное, мой ангел, приготовь!
Богу нужно что-нибудь огненное, богово,
человеку — что-нибудь простое, как любовь.
2015 г.