9. Белый табор

9. БЕЛЫЙ ТАБОР

1
Безумство… Но всё же цветёт зверобой,
и встали над прахом звенящие сосны
до самой далёкой звезды голубой,
где ночь расплетает цыганские косы.

Под Выборгом, где из туманных болот
на топкую просеку шастают лисы,
пока что меня безоглядно берёт
за глотку любовь пятернёю ребристой.

Что если кадушку груздей насолить,
подманивать стужу запасом брусники,
и этот наш русский простить неолит,
как вьюга, косматый, звериный и дикий?
2011 г.

2
Душит кашель и тесен тельник.
Зверобой себе, можжевельник
заварю — тяжело гриппую.
Отсыревший в низинах ельник
сторожит канитель грибную.

Здесь кикиморы злобно ночью
голосят на гнилых трясинах.
В колпаках ядовитых синих
здесь поганки бредут на ощупь.

Здесь царит чертогон колючий,
и рыдает лешак замшелый.
То-то вьюга раскинет белый
свой тулупчик в тайге дремучей!

Засвистит, затрубит, завоет,
жахнет в сердце моё морозом,
леденящим осколком звёздным,
в это бьющееся, живое.
2014 г.

3
Распушил хвостище — дока
в карасях — котяра рыжий.
Яркий Сириус над крышей,
всё следит, как Божье око,
чтобы лампа одиноко,
тени леса растворяя,
свет лила у нас на кухне,
чтобы мы с тобой, родная,
всё прислушивались: ухнет
или нет сова? До дна я
чтобы жуть испил, демьянки
чтобы я на сковородке
приготовил бы в сметанке
в этой сумрачной Слободке,
где одни кресты и пьянки,
где звучит твой голос кроткий,
бедной неба поселянки.
2015 г.

4
Вдруг удивила нас бесснежная зима
трёхгранным холодом пронзительно колючим,
и вот, подобные несчастьям неминучим,
лежат сугробы — ах! — за пару дней зерна
небесного, гляди, с полметра намело.
Как хорошо сидеть — на кухне чай заваришь:
не дрейфь, ты сам себе начальник и товарищ!
Дворняги лают. Бдит Житковское село.

А в нём столбом стоят печальные дымы,
к звезде над крышами подвешены, и светит
в окошке ленинская лампочка, и дети
играют в киллеров — не числится вины
за ними, Господи, ни за войну, ни за
страну несчастную — она почти скончалась —
и только сердце точит мне скупая жалость:
«Уехать надо бы… нет, всё-таки нельзя!»
2016 г.

5
Кажется, мрачная Атропос нить перережет, и «пазик»
перевернётся внезапно и рухнет в глубокий кювет.
Всё же трясёт на ухабах и видно в окне метастазы
свежие вырубок. Помню, знакомый сказал краевед:
— Надо бы эти места оживить скандинавским терпеньем!
Надо, но я здесь живу. А минует пресветлый Покров —
снег выпадает, и зиму встречаю брусничным вареньем,
«Сосны, тоска и туманы», — сказал бы поэт Ковалёв.

Он здесь, увы, не бывал, хоть и рядом бушует столица, —
слишком разбита дорога, и сыростью тянет с болот,
и на соседнем сиденье везёт в садоводство девица
Дарьи Донцовой роман, и буксуют колёса, и жжёт
горькая влага глаза, оттого что вот в этой пустыне
должен я скорбные песни слагать, как печальный Назон.
Впрочем, и это подарок судьбы, а не просто густыми
вихрями снега укрытый до самой весны горизонт.
2015 г.

6
Не Полярный, конечно, Круг,
но такая, мой друг, туга:
снежный лес в окне, что на юг,
и в окне на север — снега.
Ну, и славно! В супе — грибы,
в пузырьке — для зренья визин.
А пурга, призывней трубы,
за стеклом большая, как жизнь.
У неё — дремучий разброд,
чтобы ясно стало ежу:
нас любовь за глотку берёт.
Ноутбук пойду разбужу:
то да сё, стихи ни о чём,
обо всём, что во мне болит,
и про облачный окоём,
и про то, что в единый слит
твой сердечный короткий стук
и глухой, непонятный мой.
Жёлтой лампы уютный круг
и квадрат окна ледяной.
А за ним седая тайга.
А за ней дымят города.
— А меня ты ждала? — Ага.
А меня ты любишь? — Ну да.
2013 г.

7
                Те, о ком мы говорим, что они познают,
                на самом деле только припоминают…
                Платон «Против ученых», I, 190 (140, с.93).

Зима. Я — сосланный в места,
где человека как бы вовсе
на свете нет, где только лоси,
где только музыка, чиста,
где вечный в сумерках царит
угрюмый холод первозданный.
Здесь я живу с женою Анной,
и, как Платон нам говорит,
припоминаю — повезло! —
из прошлой жизни эпизоды.
Собака лает, мёрзнут звёзды,
дымит житковское село,
стоит заснеженной стеной
тайга, раздумывая: «Смерти,
той нет! Я — вечная, поверьте!»
Как хорошо на этом свете!
Как страш… как странно, Боже мой!
2015 г.

8
Мохнатый плед (акрил и шерсть)
и книга — Мандельштам —
о том, что жизнь — скорее, жесть,
чем сладкий мёд. А там
проснёшься утром: голова
и поясница — всё
болит! Проклятые слова!
Но всё-таки везёт,
что у меня обиды нет
на то, что жизнь страшней
пластида (жахнет — и привет!),
ведь именно над ней
прозрачный свет звезды горит,
хозяйка-ночь светла,
пока мохнатый плед хранит
на две души тепла,
пока на кухне чай хорош,
и к месту анекдот,
            и томик Осипа берёшь,
                а снег в окне идёт.
2013 г.

9
На белый табор снегов кивнуть
и укатить электричкой вдаль:
зима приходит на третий путь,
и остановка её — февраль.

А нам с тобою по сорок шесть,
в окне седая пурга гудит.
Линяет сердце — теряет шерсть,
приобретая перикардит.

Давай брусничный заварим чай,
в кормушку птицам
                накрошим хлеб!
Живи, мой светоч, люби, сгорай
и оставляй
               на снегу
                свой след!
2013 г.

10
Я хожу, как медведь за цыганом,
за судьбой, потому что привык.
Заплати мне, страна, чистоганом
за почти человеческий рык.

Ты, пожалуй, не хуже Монмартра
и честнее альпийского льда.
Если хочешь, возьми меня завтра
за Олёкму, в ярангу, туда!

Восемь Бельгий,
                четырнадцать Босний,
и белее глазного белка
     снеговые равнины, и сосны,
              и над ними плывут облака.
2013 г.