Я ездил. Я видел. Я - плакал!

«И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль...»
А. Блок


 - - - - -

Я ездил в Россию… Я видел:
Деревни, укрытые скорбью;
и пасеки старых друидов;
и вбитые в небо оглобли
разбитых телег… и, в насмешку
над судьбами, сытые стаи
людишек. И что им до пеших?!
Я - жизни страницы листаю.
Я видел Россию в иконах
Софии Премудрости Божьей
и лики в проёмах оконных
святых, с потемневшею кожей.
Я видел их руки - в узлах все,
держащие заступы… Ездил!
Я ездил в Россию – устами
касался их клеток железных.
Я ездил. Я видел. Я – плакал!

 - - - - -

Начало мартовских каникул.
Парламент опустел, как вымер.
И старый франт - уже без грима,
подставив солнечному блику
лицо, похожее на вазу -
всю в трещинах - спешит к семейству.
Весна… и крик над казначейством
ворон – напоминает фразы,
произнесённые в дебатах.
Весна… и кажется, что чувства
теперь переполняют бюсты
из гипса, пробуждая даты
рожденья новых робеспьеров.
Весна… и яркие одежды
на женщинах, как ветер свежий,
ворвавшийся в дворец премьера,
ещё способного быть мужем.
Весна?!

 - - - - -

Весна... весна. Весна во всех углах,
в мышиных, унаследовавших серость.
Она горит, как если бы на веру
скупой Рублёвки жизненный уклад
из нас уже кто принял. Но - куда?
Куда в ручьях звенящая интрига
забилась, как щенок, познавший игры
дворовой своры скорого суда?!
Весна горит! Обуглился февраль
предвыборный, и март с прерогативой
углов, уже медвежьих, с чуть ленивым -
вразвалочку движением. Как жаль!
Как жаль щенка, забившегося в хлам,
забытого с обвислым задом сукой?!
Весна... весна… весна. Что нашим внукам
ты принесла? И где твоя хвала?!

 - - - - -

«Восточный конец Империи погружается в ночь…»
И. Бродский «Колыбельная Трескового Мыса»

На выдохе, на полу-вздохе
уйти, на потолке оставив
сетчатку глаза?! Против правил
играю я: окно, эпоха.
Тяжёлая рука гоплита
легла мне на плечо. «Иосиф?!
Я так и думал… после, после
ты всё расскажешь, после битвы.
Теперь - не время! Видишь, крысы
в фаланги строятся? Ты вспомни –
всё это было аксиомой
тогда, в твоём «тресковом мысе».
Спина к спине… крыс много, много!
Окно. Эпоха. горизонты.
Иосиф! Видишь, видишь - с Понта
Эвксинского ушли все боги?!
И север, и восток, и запад
Империи - противны смыслу…
P.S.
Окно – крест накрест. Крысы, крысы!
Одни лишь крысы – ныне, завтра.
Конец Империи, Иосиф!!!»

 - - - - -

Мы выросли в чужих дворах без нянек,
без матерей, отдавшихся войне.
Вслед за отцами канули в стране…
В гранитном сером камне
остались жить на набережных невских,
чтоб выходить с туманами в дозор
и склянки бить, и тешить рейдом взор,
иглой Адмиралтейства.
Свободные, мы научились словом
развенчивать дворянское гнездо
своих веков. И нам не повезло
с парламентской половой.
Мы выгорели в нищенских подъездах.
Осыпались трухой осенних виз –
теперь уж выездных. Нет, не каприз,
мой визави любезный.
Мы - видели рождение Сверхновой!

 - - - - -

Туман. Свиданье. День осенний
с Лолитой, где-нибудь на Невском.
И неожиданное бегство
в провинцию – из опасенья
быть схваченным дворцовой стражей
за индульгенции – попытку
продать иллюзию со скидкой.
Так предлагают в Эрмитаже
взглянуть на Зимний сад… Лолита
останется любить за кадром
из Рио маленького падре,
похожего на тень пюпитра
без нот… Я расстаюсь с интригой
быть узнанным при распродаже,
распятым быть… Туман бумажный.
Эзотерические игры.
Провинция. Сентябрь. Застенок.

 - - - - -

Снега… Снега над вдохновеньем,
над парком болдинским, над веком,
что унаследовал аптеку,
фонарь, венозное теченье
Невы, закованной в скрижали.
Снега… Снега над всей Россией.
Они, казалось мне, просили
вернуться к вечному… и ждали.
Снега… Я вламываюсь в темы,
начертанные Александром,
за ним – другим. Шепчу: «осанна»
и в пояс кланяюсь богеме.
Снега… Снега… снега поныне
над Царским, над заливом Финским
и над столпом Александрийским,
что – каменный! - под небом стынет.

 - - - - -

В. Т.

Срываю вдохновение с лица:
ущербная луна над Петергофом.
Так гений умер твой у полуштофа,
как исповедь отца,
как эпохальность фронтовых погон,
утраченных в конце восьмидесятых.
Осталась суть: торжественные даты
и старенький перрон
уютной Луги, и восторг друзей -
в казармах, не смирённый портупеей…
Но - Петергофа мёртвые аллеи.
Но - суетность идей.
Но - этот полуштоф… А есть ли честь?!
А есть ли та, великая Россия?!
Ах, брат ты мой, когда бы над стихией
числом нас было несть!

 - - - - -

По осеннему тихо и пьяно
бродит в мутных потёмках бессонный
поздний вечер, роняя поклоны.
И откуда-то смех фортепьяно
вдруг прольётся. И голос с балкона,
по осеннему мёртвый, окликнет
проскользнувшую тень с белым ликом,
в длиннополой хламиде суконной.
Петербург. Персонаж из «Шинели».
Я узнал его! Только откуда,
в этот век, наречённый Иудой,
объявился он?! Скрипнут качели,
по осеннему зябко, кандально.
И опять, воровато сутулясь,
он исчезнет в промозглости улиц,
как России извечная тайна.
Петербург?!

 - - - - -

Иди же и постарайся забыть,
сын Протагора, что ты здесь видел.
Этот город, как каменный идол,
поставленный на живые столбы -
на людей, имеющих при себе
вид на жительство в Новых Афинах.
Не более того, как тот финик,
единственный, что составил обед
тебе – поэту Греции и стран,
лежащих там, за Понтом Эвксинским.
Иди же, сын, и пей своё виски!
Глотай пыльцу каменного двора
и молись, не уставая молись
своей возлюбленной, Каллиопе!
Вдыхай же благовония, опий
хвалебных слов, убивающих мысль!

 - - - - -

Ба! Март, дружище! Ты ли обещал
быть к сроку, несмотря на високосный
год сонной мыши?! Неужели вовсе
ты тронулся умом и натощак
пьёшь горькую, отдав свой уикенд
и голос - представителям Единства,
и прочих с ними?! Ба! Какое свинство
в промозглых лужах полоскать ни кем
непризнанный всерьёз печальный факт
паденья нравов русского глагола!
Ба! Март, дружище! – а король-то голый
и голый же народ его. Профан,
кто этого не видит! Кто мутит,
едва оправившись от зимней стужи –
Ба! Март, дружище! – молодые лужи,
в ручьях твоих звенящие пути!
Ба! Март мой – перешедший Рубикон!!!

 - - - - -

Век двадцать первый. Делайте ставки,
господа – предлагаю Отчизну!
Кто больше?! Поговорим о визах
потом, потом – когда у прилавков
базарных, перегорят Карлейля
характеристики. Продолжайте
игру, господа, оставьте жалость.
Делайте ставки на галерею
Третьяковскую. Делайте выбор
между сверхприбылями и чернью.
Удваивайте ставки!.. Вечерний
обзор новостей. Забытый Визбор,
как аберрация слуха. Кофе…
Игра сделана! Столик ломберный.
Вам не нравится?! Взгляните бегло
на этот выдающийся профиль
современника! Что, узнаёте?!
ОЧКО!!!

 - - - - -

Перехватило горло бечевой.
Весна не всласть и женщина не в тему.
И на Арбате - вечная богема,
жрецы на мостовой
расположились, пир изображать,
изысканный… Но - скрипочка на плитах!
Но - этот взгляд недетский!.. Ах, Лолита!
Ах, лезвие ножа!
Да был ли здесь Набоков?! Бечева
всё туже перехватывает горло.
Нет! Ты, Арбат, от греческой агоры –
так мой язык вставал –
ведёшь начало. Храм твой налицо.
Вахтанговские на ступенях боги
позируют, как будто век их долгий
предвосхищён Отцом.
Но - скрипочка хрустит под каблуком!
Но - этот взгляд из глубины недетский!..
Арбат, Арбат – я вырву своё сердце!
Я - стану ЯЗЫКОМ!!!

 - - - - -

О, «Критика Готской программы»!
Вы забыли, что сие значит?!
И не вспоминайте, тем паче
она напоминает гамму,
исполненную виртуозом
без Промысла – в этом вся сущность.
Мир остался бы неимущим,
прими он статичную позу
мыслителя – того же Маркса.
Что? «Критика Готской программы»?!
Нет. Скорее попытка в храме
коммунизма найти нюансы
разложения – суть эпохи,
именуемой пост-пространством.
Что? Вы говорите – альянсом
здесь попахивает?! Неплохо,
действительно бы, сговориться
с кем угодно, только б не видеть
крыс, расплодившихся под видом
демократии - всё те же лица
выходцев из «Готской программы»!
Что?! У вас на руках ордер
на мой арест?.. Делайте обыск.
Делайте, как у Мандельштама!

 - - - - -

«Мы живём, под собою не чуя страны…»
О. Мандельштам

Предназначенье пресс-папье,
(излишек убирать чернильный),
сравнимо с жестом, чуть картинным,
руки бесстрастного крупье,
срывающего банк… Песок –
вот что собой являет ценность!
Им щедро посыпали сцены,
кровь убирая. Иль с весов,
когда сгребал его в свой ларь
старатель, празднуя излишек -
всё то же пресс-папье. Двустишья
песочком посыпали встарь
собратья наши по перу,
как бы познав необходимость
излишек убирать бесстыдных
чернил, на творческом пиру.
Так было… будет. Пресс-папье,
хоть и утратило свой имидж,
мы всё же вспоминаем имя
того, сумевшего в стопе
послать свой дерзкий вызов всем
в лице больного паранойей
священника ль?! Инфанта крови?!
Так я на той же полосе
пишу, предчувствуя наезд –
жест пресс-папье!!!

 - - - - -

Утраченное время. Часовщик
с лицом семита – делает гримасу.
Ах, этот август! К яблочному Спасу,
срок спелости, количество морщин
удвоивший, по поводу его,
часовщика, отставки в государстве,
когда народ, униженный лукавством
наместников и распродажей гор –
забыл о времени. Ах, этот Спас!
Ах, эти паданцы, как наши лица!
Закрытых окон мёртвые глазницы!
разбитая дорога на Парнас!
Черты упадка. Старые часы,
песочные, и те разбиты всуе.
Мой часовщик на мостовой рисует –
ВЕСЫ?!

 - - - - -

Страна, где продают за бесценок
твои стихи – это тень свободы,
оставленной без земли на годы,
как если б назначил Авиценна
место жительства на долгой койке,
на больничной, с лагерной диетой.
Страна, так похожая на лето –
то, пятьдесят третьего, со стойким
во власти духом «Киндзмараули»,
чего-то ещё, вроде традиций,
как угадывать избранность в лицах,
в пустых. Страна, где никто не курит
трубки, но не забывает тюрем.
И в принципе, и в образе мыслей,
где не пытается писать писем
о помиловании – в день Юрьев.
Страна грёз и крепостного права –
твоя Россия?!

 - - - - -

«Человек есть мера всех вещей»
Протагор

Резус отрицательный – результат
больной экологии, худых дорог,
опутанных паутиной женских ног,
надоевших цитат
из речи депутата от крестьян –
давно вымерших, последовавших за
стеллеровой коровой. Закрой глаза
на молодой бурьян
в «Парке Горького», на уши осла –
любителя «Киндзмараули», икры,
красной или чёрной, карточной игры
со ставкой на ислам –
резус-фактор. Пятнадцать против ста,
что выигрыш обеспечен. Прецедент?!
Купленный плутократией президент –
бумажный пьедестал!

 - - - - -

На беду ли, на счастье ли мне
довелось побывать в деревеньке,
постоять у поскотины Стенькой,
что вернулся. увидеть в окне
кисею занавесочки, лиц,
словно как на лубочной картинке…
Постоять довелось с полной крынкой
в окружении стайки черниц,
пьющих вечность… Родной монастырь –
на беду ли, на счастье ли вёсны
позабыли тебя. Только осень
не прошла стороной… и посты…
и крестов частокол. Ах, как жаль!
Деревенька моя, деревенька –
не играет пастух на жалейке,
не горит ввечеру моя даль.

 - - - - -

«Jedem das Seine»
надпись над воротами Бухенвальда

Здесь каждому своё… скрипят ворота,
развенчивая миф о плебисците,
о праве на свободу – в чреве истин,
что выносила мать. Но - век короткий.
«Сто выстрелов в упор и сто вдогонку»
без права на последнее желанье
страницами шуршать воспоминаний
младенчества, под стук колёс «вагонки».
Сто выстрелов в упор – не в Бухенвальде,
а в собственном Отечестве, на копях,
где угольком присыпан иль закопан
ваятель был - без имени и званья.
Скрипят ворота… каждому свой угол
и свой парламент с вечною дилеммой –
сто выстрелов в упор иль сто за теми,
кто жизнями торгует на досуге?!
Здесь каждому своё. Здесь - время СФИНКСА!

 - - - - -

Имею виды на болото
своё – кулик и тот печётся.
И голосом Георга Отса
с трудом вытягиваю ноты
в канцоне – пробую на запах,
на цвет. И что? Кулик болотный
в мои тончайшие тенёта
не попадётся?! Что ж – на запад
уйду я с матерком дежурным,
оставив тьму. Болото дремлет.
И гаснут все огни в деревне.
Моя согбенная фигура
напоминает ключ скрипичный.
Всё в тему, всё и нет сомнений,
что мой великоросский гений -
кулик болотный. Всё – вторично!

 - - - - -

«Дождь спускает на землю косые линейки…»
И. Бродский «Фонтан»

Устанет время назначать сатиров
послами на торгующий Арбат.
Скрипеть устанет старая арба,
влачащаяся с пира.
Устану я и удалюсь в пенаты
писать благочестивый натюрморт
с мощами моралиста. Томас Мор,
снискавший за дебаты
в делах Европы славу утописта –
устанет ждать. И только Дионис,
не без протекции богов, на бис –
себя к весне причислив –
въезжает на Арбат. И с ним сатиры
встречаются, приветствуют вождя.
Линейки опускаются дождя
и, смыв ориентиры,
смывают всё, что ждало обновленья!
Конец цивилизации?!

 - - - - -

Закончится весна. Короткий сон
обрывочных, больных воспоминаний,
запишется на диск и перестанет,
как на Арбате канувший газон,
тревожить память. Впрочем, на стене –
подобие стены известной Плача –
отрывистое «Цой!», как щебет грачий
останется и будет жить в вине,
что пьют мальчишки. Бархатный сезон
московского, над всей Россией ига,
продлится. И вахтанговские игры
с принцессой Турандот, и «Ревизор»
на сцене Малого – умножат стыд.
Закончится весна и на брусчатку,
на красную, не выйдет новый Чацкий!
И в белые не облачат холсты,
и Славу нам вослед - не пропоют.
Закончится весна.

 - - - - -

«Ты твердишь: «Я уеду в другую страну...»»
Константинос Кавафис
«Город» (пер. Г. Шмакова, под ред. И. Бродского)

Забытый пляж. Пустая бочка.
Июль. Я пробую коленом
на прочность дно. Иллюзий пленник
вживаюсь в роль быть средоточьем
песка в ладонях Диогена.
Скандал. Бутылочным осколком
очерчиваю круг… без толку
пытаюсь отыскать коленом,
всё тем же, точку для опоры –
вступить в наследство. Суд присяжных.
Вердикт. Проигранная тяжба.
Я покидаю пляж и город,
страну, эпоху… Что Кавафис?!
Он был всего лишь только греком,
как Диоген, но человеку
тогда жилось. А ныне пафос
и мнения богов мешают
сосредоточиться на мысли.
Я покидаю вас – и писем
не отсылайте… Разрешаю
молиться!

 - - - - -

Былое... думы. Пробую найти
след Герцена, не увлекаясь скудным
мышлением иных – мир обезумел,
лелея атлантический цистит.
Так вот, по Герцену, ищу свой путь –
переоценку ценностей, без права
быть признанным. Вот красная забава –
встать языком на критика тропу,
разбитую. Былое… думы. Что?
Я - повторяюсь? Я - претенциозен?!
А вы попробуйте тащить не с воза,
но на него! Вот Герцена пальто
я возвращаю, разве только чуть,
чуть-чуть побитое домашней молью.
Переоценка ценностей: позвольте
не согласиться с Герценым. Всё – чушь.
В «Былом и думах» – суета сует.
«Иных уж нет…», а эти – тащат с воза!

 - - - - -

«Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.»
А. Грибоедов «Горе от ума»

Ирония судьбы. Ваш перманент
все почему-то приняли за свойство
высокого ума. Так эпигонству
мы, зачастую, придаём монет
внушительную тяжесть. Так-то так!
но как в провинции ужиться с модой -
менять континентальную погоду
на евро-атлантический общак?
Я говорю о принципах, мадам!
Ваш перманент – забава для столицы,
не для страны. Элита - в масках, в лицах,
в надгробиях. Где Ева?! Где Адам?!
Ваш перманент – ирония судьбы!
Когда бы всё закончить лёгким паром
с Мягковым в главной роли?! Этот старый,
заезженный сюжет, как скрип арбы:
вон из Москвы!

 - - - - -

Не богочеловеком – зверем
предвосхищаю я твой выход
на подиум Сатурна. Лихо
закрученный сюжет, где время
утрачено, где антрополог
найдёт приметы вырожденья.
Ты протестуешь?! Браво, денди!
Рептилией прожить бесполой
не хочется?! Твой неокортекс,
увы, пространство Гуттенберга
покинул. Греческой Омегой -
и той! - едва ль прикроешь космос
корпоративного сознанья
«элиты». Браво, денди, браво!
Не с левой начинай, но с правой
свой шаг! Нет, поздно. Кто восстанет?
Юпитер?! Поздно, денди, поздно!

 - - - - -

Эмоции?! Это фантики от зубов,
оставленных на баррикадах Парижа
и далее – везде. Это слепки жизни
в кубах из бетона, бёдер и черепов
на Монпарнасе, что означает протест
или согласие, у могилы Сартра.
Философия заменяет вам завтрак,
обед и ужин – одновременно. Нет средств.
Далее – Москва! Перекрёсток. Игра в гольф.
Вас снимают на видео. Вот тот случай
войти в историю… Занавес. Упущен
момент истины: Диоген, (поверх голов),
смотрящий пустыми глазницами на Рим,
третий Рим – умирающий и последний.
Эмоции?! Ха! Это, когда вас плетью
у «… неизвестному…», бьют-бьют-бьют… One. Two. Three!!!

 - - - - -

«Страна, эпоха – плюнь и разотри!»
И. Бродский «Графин»

Простил бы Вам, любимая, каприз
кокотки, избалованной мужами,
когда б не суд мирской, когда б не камень
мне брошенный «на бис»
в лицо, как стыд… Ты плюнь и разотри!
Совет неплох, тем более - Иосиф
его мне дал… но тот, кто камень бросил,
тот, серый изнутри –
хотел Европу обелить. Так суд
всегда предпочитает проститутку
пред веком оправдать – невинной шуткой,
инверсией в носу
всё объяснить. Ты плюнь и позабудь!..
чихнув один раз, и другой, и третий!
Европа – что?! Кокотка не в ответе.
Так нищий на горбу
свой век влачит – Россия – Златоуст!

 - - - - -

Вы полагаете, что Черчилль
полез бы в прорубь?! Или, скажем,
Виктория прошлась по пляжу,
бесстыдно обнажая плечи
перед историей?! Вот пошлость,
достойная провинциальной
экзотики, где снегом талым
прикрыта, лишь слегка, оплошность.
Психоанализ?! Да, по Фрейду,
где бессознательное правит
страной – племянничков орава,
спешащих с ложками к обеду,
к подножью Косотура… Зигмунд,
как в тёмную глядел водичку
на этот срам, на профиль птичий
наследников неврозов. Ибо,
я утверждаю: был эстетом
Уинстон Черчилль! Что, неправ я?!

 - - - - -

Последний мёд из медогонки
горчит и продан за бесценок.
Сошёл с провинциальной сцены
Июль. И август с Красной горки
за ним вослед скатился. Осень.
В базарной сутолоке нищий
чего купил или что ищет?!
Пойди, узнай… насыпал проса
Господнего. Блажен, кто видит!
Слетелись. Празднуют, воркуют,
щебечут, шепчутся… Откуда
и кто они? Какие иды
на памяти у них?! Взлетели.
Куда?.. Остались – привкус горький;
согбенные на Красной горке
калика, Иоанн. Метелей
канун. Канун зимы и святок.
И - смуты!

 - - - - -

Зима повсюду. Поневоле
холсты сворачиваешь речи
и плачешь. И живёшь в запечье
на пару с Бродским, в равной доле.
Да кто поймёт?! Под водку - студень
сосед дожёвывает. Счастлив.
Здесь – держат свору. Там – к причастью
несут немытую посуду.
Живёт, Рассея, как умеет!
Кустодиевские гулянья?!
Зима, зима, зима… А глянешь –
уж и одежды перемена!

 - - - - -

Скифы.

Саранча. Жёлтый ветер с востока.
И жара. Мы - как будто ослепли.
Мы - не видим последнего срока.
И огнём опалённые степи
мы - забыли. Беспечное племя!
Мы - уходим. Табунщики, где вы?!
Кони, кони?! Безмолвствует время.
Только жёлтого ветра напевы
над дорогой. И только усталость.
И жара. Мы - как будто оглохли.
Мы - не слышим последнего стана
обвинённой богами эпохи.
Мы - уходим, уходим без права
на последнее слово, желанье.
Снова слышится окрик: «Шаг вправо
или влево – стреляю!» Стреляй же!!!
Саранча. Жёлтый ветер с востока.
И жара. Мы - как будто очнулись?!

 - - - - -

Н. Я.

К вопросу о «… интеллектуально–алогичных играх со словом».

Парк Горького

Не надо препарировать строку -
как по живому резать отраженье
моих ассоциаций. Профиль женский,
стекло воды, позволить языку
поганому - взалкать?! Кому нужда?
Кому не терпится отметить сходство
«лица» - с лицом невинности?! Вот пошлость,
что принимал за яблоко Адам.
Кому нужда, отрыгивая звук,
напоминающий в подземке завтрак,
спешить в анатомическом театре
больную препарировать сову,
как символ времени?! Оставь, оставь!
Оставь в покое соли глинозёма.
В подземке взрыв и красная позёмка;
и плач; и скорбь… Язык ушёл с листа!
Не надо препарировать меня!!!

 - - - - -

Всё уже без меня… Поздний снег
через долгие вёрсты и вёрсты,
что белеет на русских погостах,
на глухих деревеньках во сне,
ожидающих Судного дня…
И на святки никто из живущих,
срок какой этой скорби отпущен,
не подскажет, за плечи обняв.
Всё уже без меня… Тёплый свет,
что струится порога напротив
от лампады в стеклянном киоте,
за которым распятием лет
моя Русь… Всё уже за чертой,
за незримой чертой окоёма,
где живёт наше прошлое в дрёме,
где черёмухи вяжет настой.

 - - - - -