Жадность

С утра у Аграфены Николаевны всё не заладилось:  в хлеву корова грязным хвостом по глазам хлестнула, едва опомнилась;   чугунок на шестке опрокинулся - печь затушил, пришлось снова разживлять; худыми рёбрами подвернулся под сковородник муж Пахом Пахомыч. Аграфенушка, кипя от злости, уже с силами собралась, чтоб  высказать старому мотовилу, зачем он с  самых ранин под ногами волошкается, но тут из-под печья вывернулась  голодная кошка и кинулась к пустому блюдцу.
- Ах ты, толстобрюхая пропасть! - под руку с хлебной лопаты, вставленной в притолочную щель,  Аграфене попалось затёртое  полотенце. - Прорва ты треклятая! Лопашь, лопашь, а  нутро своё всё набить не можешь! Жрать она надумала.Ужо я тебя!
И прошлась по кошкиным бокам  тяжёлым рукотёртом. Кошка, ошалевшая от такого приёма, выпучив глаза, бросилась на печку и спряталась за коробку с валенками.
- Ты пошто  так-то...-боязливо вступился за бедное животное Пахом Пахомыч. - Глаза не успела открыть, а   уж скандалишь...
- Это я-то глаза не успела открыть. Да ты пока бока отляживал я сто дел переворошила! Глаза я, вишь,  не успела открыть. Будет ещё он мне говорить. Я бывало  и в молодости у маменьки твоей не пЕреспала. Ранее солнца всёгдЫ выставала. Всех вас надо было ублажить. А что в благодарность-то заслужила, платок шерстяной, молью объеденный.
Пахом Пахомыч решил молчать.
- Сестриця твоя, чтоб ей костьё ломало, дОстала из сундука: "На-ко, Грушенька, за твою заботушку, носи не сымай" А плат-от табачиной так пропах(и как его моль-то съела) не то што на голову на плечи не накинешь. Зато себе всю мануфактуру уволокла. Сколь отрезов у мамоньки было напокупано, - и ситцы, и сатины... Я уж не говорю про, оббитые кружевом, подвесы да занавесочки. А вышиваний сколь...

К обеду печь пылала жаром, раскачивая лёгкую занавеску над полаткой. Пахом Пахомыч, покашливая в кулак, читал " Сельскую жизнь". Аграфена Николаевна собирала на стол. Пощёлкивая свиными шкварками, на шестке томилась картошка. Пахло хлебом, жареным лучком и  домашними наваристыми щами.
Кошка, напившись топлёного молока, до блеска вылизывала свои шёлковые полосатые бока. Зная крутой норов хозяйки, один глаз её косился в сторону кухни, другой в тесный закуток за трубою.
 
Пахом Пахомыч, отложив в сторону газету, покашлял. То ли он где попростыл, то ли  ему не нравилось напечатанное в газете и он так выказывал своё неодобрение, но, наученный временем и своей сварливой женой, он предпочитал не высказываться вслух.  Всё одно. А  поделись Пахом Пахомыч с женой про недостаток заготовленных кормов или нехватку топлива на эмтээсах, Аграфена Николаевна всё  сведёт к мамонькиным шкапам, сундукам да к ненавистной золовушке Любоньке.

Сели обедать.
- Ну слава те, Господи, кусочек в рот кинуть. - Аграфена Николаевна с шумом выфыркнула жирный бульон с ложки.- Вчерась ведь, как на зло, на почте, когда пенсию получала, нашу Любоньку встретила. И надо же ей было  припереться. Опять на плечах зипунишко новый и бурочки на ногах с шампалышками. Последни деньги, говорит, пришла сыну отправлять. На что кажный раз  наряды распокупыват?
А сама так и зыркат на руки почтарихи, как та деньги мне отсчитыват. Даже губами шевелит, счёт моим денешкам ведёт. Во как! Потом прильнула,и в шутку ли так: денег приду просить, мне до моей-то пенсии ещё долго. Ишь ты, денег! Нет уж, как она хочет. У меня тоже робята есть, да я им не шлю свои пенсии, чтоб потом по деревне ходить побираться.

Пахом Пахомыч выглянул в окно и, уж, у самых своих ворот узрел сестру.
Любонька затопала по мостовой, стряхивая с валенок снег.
- Припёрлась таки!- Аграфена Николаевна метнулась с тарелкой на кухню. - Скажи, дома меня нету. Её глаза метались в поисках ухутка. Куда на кухне спрячешься? Под печь не залезешь, - габариты не те, за буфет тем более.
Звякнув кольцом, Аграфена Николаевна нырнула в погреб, и только прикрыла ставень, как Любонька нырнула в избу.

- Приятного аппетиту, брателко!
- Приятного, приятного, Любовь Пахомовна. Садись ко столу. На улице-то мороз дак хоть чайком согреешься.
Пахом Пахомыч загремел чашками.
- Чайком это хорошо, раз ничего покрепче нету...
- Как нету, морошечка в подполе имеется. Ужо, принесу.
Пахом Пахомыч дёрнул на полу кольцо и увидел посиневший кулак Аграфены Николаевны.
- Кабыть, обманул. Пуста бутыль, Любонька. Можо, Груня, кому отдала.
- Да, ладно, давай садись к чайнику и, вправду, застыла я...
А Грунька где? Я до  неё, по делу.
- А,  кто знат, куда  её унесло.
- Ну, ладно, пока сижу, бывать,придё... У Гусовой Нинки корова два телёнка принесла. Слыхал? Таки лобасты оба! Вот,Господь дал. А у Курицыных так корова яловой и осталась...

У Аграфены Николаевны зуб на зуб не попадал. В попыхах  даже кофтёнки на себя накинуть не успела. Затекли плечи и ноги. Стараясь не шуметь, нащупала в темноте ушат, маленько подтащила к себе и села. Нестерпимо завоняло вёшней рыбой.
-Фу ты, думала с грибами. Говорила ведь, клади сперва ушат с грибами, опосля с капустой, потома-ко с толчёной брусницей, туды в угол с клюквой, а уж подале запихай межёно рыбьЁ. Граборукий, недаром Любонька в сестрицах.
Аграфена Николаевна подтянулась ухом к щели.
- Малинница-то у вас будто брожала. Грунька, видать, сахару пожалела. А малинка сахарок любит. Вот я не жалеючи сыплю...
Аграфена Николаевна, углядев, как золовка большой ложкой кладёт на кусок хлеба  варенье,  чуть из погреба не вылезла.
- Чужо варенье ест да ещё  хистуется. Вылезу, она у меня боле ржаной корочки не попробует.

В лицо лезла паутина. Сквозило холодом из заткнутых ветринок, из тёмного лаза, где была свалена на зиму картошка, тянуло чем-то едучим, но Аграфена Николаевна никак не могла понять чем.
- Чего рассусоливать? Уж, посидела, поела-попила на дормовщинку, поди ты домой-то. А этот,старый дурак, не знат что ли, кака тут стужа. Давно бы выпроводил.
Ноги-то уж не сгибаются, - так застыли.
 Аграфена выглянула, Пахом Пахомыч сидел спиной. Любонька, допив чай, опрокинула чашку.
- Слава тебе, Господи!  Сейчас собираться будет.
Но не тут-то было. Любонька, перешла на диван и прижалась спиной к печи.
-Половики-то уж больно у вас застираны. Новы ведь были натканы. Шурка Мохова говорила,  Грунька  ещё лонесь заказывала. Тряпья не семь ли мешков было нарвано. Да и занавески на дверях, что тряпицы висят. У меня рукотёрты басче...
У Аграфены Николаевны сильно затолкло в висках. И тут она догадалась, пахнет угаром.  Пахом Пахомычь утром три большие корчаги набил угольями и спустил в подпол.

 Пахом Пахомыч растраиваясь, что жена сидит в холодном подполье, решил поторопить сестрицу:
- Ты, Любушка, по какому делу к Груне? Может, позжая придёшь? Нету  долго её, а ты, бывать, торопишься...
-    Да можно и не ждать. Я вчераси её  на почте встретила, Ваньке деньги отправляла.  Он у меня машину задумал покупать. Буду, говорит, мамка, на своих колёсах к тебе издить...Дак вот, Груня-то и пожалела, последни ведь небось отправляшь, дак хоть приди, я тебе дам до пенсии-то дожить. Куды нам эстолько денег вдвоём. Всё равно одну картошку с редькой едим.
 Аграфене Николаевне от таких слов совсем поплохело. Зашумело не только в голове...
- ...а как меня-то дома не застанешь, Пахом Пахомыч тебе со шкапу подаст.
И, встав, Любушка накинула красный платок на голову.
Пахом Пахомыч с растерянным взглядом, не зная, как поступить, поплёлся к шкафу.
Аграфена Николаевна узрев это уже совсем помутившим сознанием, кинулась вылезать да,  пошатнувшись, шваркнулась прямо на горячую корчагу...

Как доставали её с подпола, Аграфена Николаевна не помнит. Очнулась уж на диване. И соседка тут, тулупом Пахом Пахомыча поверх ватнего одеяла, её укутывает, и медичка с нашатыркой  да с облепиховым маслом, и красный платок Любушки поверх всех мелькает.
- Ой, не могу! Надо же, в подполе от родной золовушки спрятаться! Дак вот, наказал Господь за жадность-то! Подпалил Грунькины толсты бока...