Немецкий староста

Настало время, все кто смог уходят
Тянуть нельзя, рубеж последний сдан
Пошёл и он, натянуты поводья
Вслед за колонной в партизанский стан.

А у соседки дети подрастали,
Да мало ль их осталось на селе,
Раздумье точит, желваки устали
Морщины свежие пробились на челе :

«Им нужен будет староста, и значит
К ним должен кто-то выйти на поклон.
Антона старостой скорей всего назначат,
Ох, много бед наделает Антон.

Тот  в девятнадцатом Воронеж брал когда-то
В Московском рейде вместе со Шкуро
И отсидев, прибился в тридцать пятом
Кассиром здешним, на речной паром.

Не местным был Антон, чужой породы,
Однако, знал значительный процент
Семей - из тех, кого за эти годы
Перевозил паром в районный центр.

Как будто ждал невидимого знака,
Лишь докатился орудийный гром,
Исчез Антон, не позабыв однако
Очистить кассу и поджечь паром.

И, за рекой, не доброе затея,
Со списком, на гестаповский призыв,
О семьях коммунистов и евреев
Антон явился, оказалось жив…

Опередить его? Остаться дома ?
Что будет с одноглазым стариком
Без визы от партийного обкома,
Да и даёт ли визы тот обком

Таким как он, не активистам вроде,
На то, чтоб стать своим среди чужих,
Прослыть Иудой и врагом в народе,
Тем самым, став чужим среди своих.

Понятно, случай здесь не рядовой –
Германца будет трудно обмануть,
Но, зная немца с Первой Мировой,
Ещё по плену – можно и рискнуть.

По всем статьям на старосту подходит
Как пострадавший в прошлом, например,
Глаз потерял в Брусиловском походе,
К тому ж георгиевский полный кавалер,

Семья жила достаточно богато,
А против белых стали призывать,
По инвалидности не угодил в солдаты,
За красных не пришлось повоевать...»

Не стал топтаться долго на распутьи,
И, как бы часто сердце не стучало,
Он сделал выбор правильный по сути:
«Вернусь в село», и сразу полегчало.

И далеко не всякий подмечает,
За этим властным ощущением покоя,
Что это, так Господь обозначает
Святой момент рождения героя.

Креста на теле с роду не носил,
Но Промысел ему всегда был ясен.
Он если сил у Господа просил,
То сам просил, а не посредник в рясе.

Не показное, не эксперимент,
Такое чисто русское явленье,
Судьбу определять по вдохновенью,
Как диктовала совесть в тот момент.
              ***
Это потом, шесть месяцев спустя,
Через полгода оккупационных,
Узнают правду, может быть простят,
Замолвит слово кто-то из спасённых.

Из тех, чьи списки прятал, или рвал
Спасая от жестокого закона,
От, трупами заполненного, рва
Такого, как за речкой у Антона.

Как преданность властям изображал,
Как в ливень, под предлогом непогоды
Колхозный хлеб, свезённый на вокзал
Сгружал на партизанские подводы.

Как бургомистру осторожно врал,
Как снял с этапа на концлагерь в Польше
Под трактористов в посевной аврал
Десяток пленных, жаль не дали больше.

Падёж скотины в ведомость вписал,
Предупреждая мясозаготовку –
И стадо спас, заставив гнать в леса,
И пастуха – цыгана полукровку.

И рассказал бы, если б говорить
Умел цыган, лишённый с детства речи,
Как тех коров пришлось ему доить
Почти полгода каждый день под вечер.

А может, кто останется в живых,
Снабжённый аусвайсом неподдельным,
Добытым для «гостей» зафронтовых
Через гестапо, с риском запредельным…
 
Он с детства церковью пренебрегал,
Не признавал в попах сакральной силы,
Их запах ладана всегда его пугал
Удушливым дыханием могилы.

Вот и тогда, на лезвии ножа,
Его тревожил этот сладкий запах.
Лишь фронт позволил казни избежать
Внезапно двинувшись на запад.
             ***
Не долго особист бумагу стряпал
По самому простейшему из дел.
В НКВД теперь, а не в ГЕСТАПО
Ему, по прежнему, грозил расстрел.

Курок спустить не дрогнула б рука
В порыве справедливого отмщенья,
Но видит Бог, и двигает слегка
Границы своего же попущенья.

Корреспондента Он тогда послал,
Такого, что единственный на свете:
И чтоб из местных был, и чтобы написал
О нем статью во фронтовой газете…
              ***
Конечно, это дело не моё
Какой рефлекс у вас при слове Сталин,
Но жив старик, и это всё враньё,
Что наши наших просто так стреляли.