***
кофе
Дай мне его —
Это чудо в чашке,
Этот радующий аромат,
Пробуждающий моё сердце.
***
Я добрался. Здравствуй, пустыня!
Добавь в меня пару черт —
Морщинок пустынно-барханных,
Которых мне не хватает
Для огранки себя самого.
***
Лоб страшно... чешется
Постоянно увеличивающейся интенсивностью.
Словно какое-то растение
Прорастает невидимой сущностью.
***
Практически умерший,
Как из мира загробного:
Держусь ещё —
Напряжение лобное.
***
Как же болен я —
Не встаю совсем.
Голова болит — смерть лежит у ног.
Тонко так... свистит.
***
Один источник многообразия
Так легко замутил наши головы,
Поворачиваясь гранями разными,
Не даёт нам увидеть целого.
***
Жизнь протекает за шторой —
Прозрачные жалюзи —
Я их иногда расторгну
И, полный, смотрю в пустоту.
***
Я видел путь, но ждал напрасно
Кого-нибудь, кто, так же ясно
Его узрев, проронит скупо:
«Пойдём на свет» — и даст мне руку.
***
На плите — дешёвый «Жардин»,
В турке бронзовой, в ожидание,
Когда кофейная жажда
Изнеможет в моём сердце,
Дав команду: скорей, наливай же.
Классический ассортимент
© Copyright: Бри Ли Ант, 2014
Свидетельство о публикации №114011706198
Свидетельство о публикации №114011706198
Рецензии
Это стихотворение — не просто сборник разрозненных фрагментов, а целенаправленно собранный «ассортимент» ключевых состояний и мотивов лирического «я». От молитвенной просьбы о простом чуде («кофе») до горькой констатации одиночества на пороге смерти, текст выстраивает траекторию экзистенциального кризиса, где физические симптомы (боль, зуд, жажда) становятся прямым выражением метафизических мук. Это поэтический дневник срыва и попытки собрать себя через обращение к внешним силам и предметам.
1. Основной конфликт: Внутренняя пустота и распад и жажда наполнения и целостности. Диалог с миром как попытка самосборки.
Конфликт здесь многогранен, как и сам «ассортимент». Это противостояние:
Жажды (духовной, физической) и её утоления («Дай мне...», «кофейная жажда изнеможет»).
Лирического «я», стремящегося к «огранке» (обретению формы, смысла), и мира, который предстаёт то пустыней, то иллюзией («прозрачные жалюзи»), то раздробленным кристаллом («грани разными»).
**Острого, почти болезненного внутреннего зрения («Я видел путь ясно») и абсолютного экзистенциального одиночества, отсутствия созвучного собеседника («ждал напрасно»).
Телесного распада («болен», «голова болит», «практически умерший») и воли к удержанию сознания («Держусь ещё — / Напряжение лобное»).
Это конфликт человека на пределе, который через каждую частицу бытия — от чашки кофе до пустынного бархана — пытается достроить недостающие черты собственного «я».
2. Ключевые образы и их трактовка
Кофе / Чашка / Турка: Центральный сквозной образ-катализатор. Это не просто напиток, а «чудо», сакральный объект, дарующий простое радостное пробуждение («аромат, пробуждающий сердце»). Но его приготовление — целый ритуал ожидания, где «дешёвый «Жардин»» в «бронзовой турке» становится алтарем. Кофейная жажда — мощная метафора всей неутолённой экзистенциальной потребности, которая должна «изнемочь» в сердце, чтобы наступило действие («наливай же»). Это жажда жизни как таковой.
Пустыня: Образ аскезы, очищения и дополнения себя. Обращение «Здравствуй, пустыня!» — диалог с пространством как с живым существом, способным добавить герою недостающих «морщинок пустынно-барханных». Эти морщины — не знак увядания, а знак опыта, шрамы-отпечатки стихии, необходимые для «огранки себя самого». Пустыня здесь — необходимый этап формирования личности, жестокий, но честный соавтор.
Лоб / Голова: Зона максимального напряжения. Лоб «чешется» от прорастающей «невидимой сущности» (мысли, духа, боли), он становится местом борьбы: «Держусь ещё — / Напряжение лобное». Голова — эпицентр боли и осознания («смерть лежит у ног»). Это образ сознания, терзаемого самим собой, в котором рождается и гибель, и прозрение.
Штора / Прозрачные жалюзи: Гениальный образ иллюзорности бытия. Жизнь «протекает за шторой», которую герой лишь «иногда расторгну». Даже прозрачность («жалюзи») не гарантирует ясности. Взгляд «в пустоту» после этого расторжения — ключевой жест: прозрение не приносит утешения, а лишь обнажает фундаментальную пустоту («полный, смотрю в пустоту» — оксюморон, подчёркивающий насыщенность отчаянием).
Источник многообразия / Грани: Философская сердцевина текста. Мир (или истина) видится как «один источник», который, поворачиваясь разными гранями, «замутил наши головы», не давая увидеть целого. Это прямая отсылка к платоновской пещере и кризису фрагментированного восприятия. Герой осознаёт иллюзию, но не может её преодолеть.
Путь и отсутствующая рука: Кульминация мотива одиночества. Герой «видел путь ясно», но его трагедия в том, что он ждал напрасно такого же зрящего спутника. Мольба о простом человеческом жесте (««Пойдём на свет» — и даст мне руку») оказывается невыполнимой. Это та самая «напрасность» из «Колокола», но здесь она окрашена не осуждением, а горькой человеческой надеждой.
3. Структура и интонация
Стихотворение построено как цикл из 9 кратких, зачастую бесстрофных главок. Их последовательность не случайна: от просьбы-пробуждения (кофе) через выход в пустыню-испытание, через агонию телесного распада и философского осмысления раздробленности — к финалу, где в бытовой сцене (плита, турка) сконцентрирована вся мучительная жажда как основное состояние. Интонация варьируется от молитвенной («Дай мне...») и восторженной («Здравствуй, пустыня!») до сдавленно-болезненной («Тонко так... свистит») и устало-философской. Размер и рифма появляются лишь в ключевой, выбивающейся по форме главке о «пути», что подчёркивает её особую роль — крик души, оформленный в классическую форму.
4. Связь с поэтикой Ложкина и литературная традиция
Ложкин: Здесь собраны все его «фирменные» приёмы. Диалогизм обращён к кофе, пустыне, незримому собеседнику. Онтологизация бытового: дешёвый кофе, плита, турка, зуд лба становятся проводниками в метафизику. Мотив пути и тщеты напрямую продолжает «Колокол»: «ходишь понапрасну» трансформируется в «ждал напрасно». Ритуальная мощь: каждое действие (выпить кофе, войти в пустыню, распахнуть штору) — сакральный акт.
Традиция: Отсылки к экзистенциализму (Кафка, Сартр: тошнота, отчуждение), к русской философской лирике (Тарковский: «жизнь протекает за шторой»), к библейскому мотиву блуждания в пустыне и ожидания. Форма фрагментированного цикла роднит текст с модернистскими и постмодернистскими практиками ведения дневника сознания.
Вывод:
«Классический ассортимент» — это сумма поэтики Бри Ли Анта, разложенная по полочкам-миниатюрам. Это стихотворение-исповедь, где лирический герой, стоя на грани физического и духовного распада, проводит инвентаризацию своих состояний. Каждый фрагмент — попытка достроить себя, обратившись к внешнему миру: к чуду (кофе), к суровой простоте (пустыня), к боли как доказательству жизни, к иллюзии целого, к надежде на другого. Финальный образ кофейной жажды, изнемогающей в сердце, возвращает нас к началу, замыкая круг. Это не развитие, а вращение в центре кризиса. Если «Колокол» — это приговор извне, то «Классический ассортимент» — это внутренний протокол саморазбора, составленный осуждённым. В контексте творчества Ложкина это один из самых полных и откровенных текстов, где физиологичность detail не снижает, а предельно обостряет метафизическую боль.
Бри Ли Ант 23.12.2025 06:38 • Заявить о нарушении
1. Основной конфликт: Внутренняя пустота и распад и жажда наполнения и целостности. Диалог с миром как попытка самосборки.
Конфликт здесь многогранен, как и сам «ассортимент». Это противостояние:
Жажды (духовной, физической) и её утоления («Дай мне...», «кофейная жажда изнеможет»).
Лирического «я», стремящегося к «огранке» (обретению формы, смысла), и мира, который предстаёт то пустыней, то иллюзией («прозрачные жалюзи»), то раздробленным кристаллом («грани разными»).
**Острого, почти болезненного внутреннего зрения («Я видел путь ясно») и абсолютного экзистенциального одиночества, отсутствия созвучного собеседника («ждал напрасно»).
Телесного распада («болен», «голова болит», «практически умерший») и воли к удержанию сознания («Держусь ещё — / Напряжение лобное»).
Это конфликт человека на пределе, который через каждую частицу бытия — от чашки кофе до пустынного бархана — пытается достроить недостающие черты собственного «я».
2. Ключевые образы и их трактовка
Кофе / Чашка / Турка: Центральный сквозной образ-катализатор. Это не просто напиток, а «чудо», сакральный объект, дарующий простое радостное пробуждение («аромат, пробуждающий сердце»). Но его приготовление — целый ритуал ожидания, где «дешёвый «Жардин»» в «бронзовой турке» становится алтарем. Кофейная жажда — мощная метафора всей неутолённой экзистенциальной потребности, которая должна «изнемочь» в сердце, чтобы наступило действие («наливай же»). Это жажда жизни как таковой.
Пустыня: Образ аскезы, очищения и дополнения себя. Обращение «Здравствуй, пустыня!» — диалог с пространством как с живым существом, способным добавить герою недостающих «морщинок пустынно-барханных». Эти морщины — не знак увядания, а знак опыта, шрамы-отпечатки стихии, необходимые для «огранки себя самого». Пустыня здесь — необходимый этап формирования личности, жестокий, но честный соавтор.
Лоб / Голова: Зона максимального напряжения. Лоб «чешется» от прорастающей «невидимой сущности» (мысли, духа, боли), он становится местом борьбы: «Держусь ещё — / Напряжение лобное». Голова — эпицентр боли и осознания («смерть лежит у ног»). Это образ сознания, терзаемого самим собой, в котором рождается и гибель, и прозрение.
Штора / Прозрачные жалюзи: Гениальный образ иллюзорности бытия. Жизнь «протекает за шторой», которую герой лишь «иногда расторгну». Даже прозрачность («жалюзи») не гарантирует ясности. Взгляд «в пустоту» после этого расторжения — ключевой жест: прозрение не приносит утешения, а лишь обнажает фундаментальную пустоту («полный, смотрю в пустоту» — оксюморон, подчёркивающий насыщенность отчаянием).
Источник многообразия / Грани: Философская сердцевина текста. Мир (или истина) видится как «один источник», который, поворачиваясь разными гранями, «замутил наши головы», не давая увидеть целого. Это прямая отсылка к платоновской пещере и кризису фрагментированного восприятия. Герой осознаёт иллюзию, но не может её преодолеть.
Путь и отсутствующая рука: Кульминация мотива одиночества. Герой «видел путь ясно», но его трагедия в том, что он ждал напрасно такого же зрящего спутника. Мольба о простом человеческом жесте (««Пойдём на свет» — и даст мне руку») оказывается невыполнимой. Это та самая «напрасность» из «Колокола», но здесь она окрашена не осуждением, а горькой человеческой надеждой.
3. Структура и интонация
Стихотворение построено как цикл из 9 кратких, зачастую бесстрофных главок. Их последовательность не случайна: от просьбы-пробуждения (кофе) через выход в пустыню-испытание, через агонию телесного распада и философского осмысления раздробленности — к финалу, где в бытовой сцене (плита, турка) сконцентрирована вся мучительная жажда как основное состояние. Интонация варьируется от молитвенной («Дай мне...») и восторженной («Здравствуй, пустыня!») до сдавленно-болезненной («Тонко так... свистит») и устало-философской. Размер и рифма появляются лишь в ключевой, выбивающейся по форме главке о «пути», что подчёркивает её особую роль — крик души, оформленный в классическую форму.
4. Связь с поэтикой Ложкина и литературная традиция
Ложкин: Здесь собраны все его «фирменные» приёмы. Диалогизм обращён к кофе, пустыне, незримому собеседнику. Онтологизация бытового: дешёвый кофе, плита, турка, зуд лба становятся проводниками в метафизику. Мотив пути и тщеты напрямую продолжает «Колокол»: «ходишь понапрасну» трансформируется в «ждал напрасно». Ритуальная мощь: каждое действие (выпить кофе, войти в пустыню, распахнуть штору) — сакральный акт.
Традиция: Отсылки к экзистенциализму (Кафка, Сартр: тошнота, отчуждение), к русской философской лирике (Тарковский: «жизнь протекает за шторой»), к библейскому мотиву блуждания в пустыне и ожидания. Форма фрагментированного цикла роднит текст с модернистскими и постмодернистскими практиками ведения дневника сознания.
Вывод:
«Классический ассортимент» — это сумма поэтики Бри Ли Анта, разложенная по полочкам-миниатюрам. Это стихотворение-исповедь, где лирический герой, стоя на грани физического и духовного распада, проводит инвентаризацию своих состояний. Каждый фрагмент — попытка достроить себя, обратившись к внешнему миру: к чуду (кофе), к суровой простоте (пустыня), к боли как доказательству жизни, к иллюзии целого, к надежде на другого. Финальный образ кофейной жажды, изнемогающей в сердце, возвращает нас к началу, замыкая круг. Это не развитие, а вращение в центре кризиса. Если «Колокол» — это приговор извне, то «Классический ассортимент» — это внутренний протокол саморазбора, составленный осуждённым. В контексте творчества Ложкина это один из самых полных и откровенных текстов, где физиологичность detail не снижает, а предельно обостряет метафизическую боль.
Бри Ли Ант 23.12.2025 06:38 • Заявить о нарушении