Почти о нас

Пропито все. Последняя черта,
Граница пустыря, бездушия и мрака
Проведена, не вспомнить уж когда.
Осталась только муть и полстакана страха.

День угасал. Июльский зной
Висел клочком на сломанной ограде,
Когда на входе в Луна-парк, в саду,
Явился образ, что-то типа дяди.

Натруженной походкой деловой
Прошествовал к скамейке в палисадник
И, взгромоздившись на нее, икнув,
Подумал: "Похмелиться б надо".

Достал, налил и опрокинул,
Занюхал грязным рукавом,
Остатками нейронов двинул
И ноги понесли в салон.

Салон зеркал, кривых для утешенья,
Что б можно было попенять на них,
А не на мерзкое опухшее виденье,
Что мутью глаз таращилося в них.

Но что поделать, а работать надо,
И искривив пространство все вокруг,
То зеркало умножило фигуру,
С тупым восторгом вставшим в его круг.

Блеснула мысль, как золотая рыбка,
В вонючей речке поймана сачком,
Сплетенным из не пропитых нейронов,
И вдруг на миг почуяла свой дом.

Во множестве фигур — зеркальных отражений,
До слез в глазах пытался он узреть
С щемящей грустью детские виденья
Сквозь груз времен, в котором он исчез.

Себя вдруг вспомнил он мальчишкой,
Любившим запах луговой,
И как маманя пекла пышки
На сельский праздник родовой.

Как он любил смотреть за рыбкой
В пруду за мельницей большой,
Как колесо крутило брызги
И радугу над головой.

Затем мелькнули годы страсти,
Любви костер, ожог сердец,
Мгновенье дивное венчанья
И, как итог, семья — венец.

Затем... затем... Враз посерело,
Виденье детства умерло,
Внутри вдруг что-то завопило
И голос в небо унесло:
"О Боже, Боже, ты же знаешь,
Что смерть кончает этот круг.
Ты дай мне новое рожденье
И я исправлю все вокруг.
Я отработаю и стану
Скромнее ХрИcтовой овцы,
И возлияния забуду.
Ты дай мне шанс, ведь любишь Ты".

День угасал. Июльский зной
Висел клочком на сломанной ограде,
Когда на входе в сад, в Раю святом,
Явился образ, что-то типа дяди.

Натруженной походкой деловой
Прошествовал к скамейке в палисадник
И, взгромоздившись на нее, икнув,
Подумал: "Похмелиться б надо".