Времена

Народ потерявший совесть.
Это весть или новость?
Когда ни у кого ни к кому нет сочувствия,
Одно соучастие.

Царят людоеды, уроды
Но многим они родня.

А родне мы всегда
  рады.
И вот продолжаются
  круги ада,
За  злобное нет
И  робкое да


Сослали сына.
Расстреляли мужа.
Есть повод выпить вина.
За то что не наша вина.
Где там папиросы?
Побольше дыма.
Его боятся осы.
Он помогает думать.
Чувствовать себя дамой,
радоваться что ты не в тюрьме, а дома.

Рецензия на это стихотворение

Это стихотворение производит впечатление сжатого, почти документального крика — в нём нет декоративности, нет попытки «украсить» трагедию, и именно поэтому оно звучит убедительно и тяжело.
«Времена» построено вокруг нравственного диагноза эпохи:
потеря сочувствия превращается в норму, а вместо сострадания возникает соучастие. Эта формула — «нет сочувствия, есть соучастие» — становится смысловым центром текста и задаёт ему философскую глубину. Речь идёт не только о репрессиях как историческом факте, но о механизме, который делает возможным зло: привычка к нему и внутренняя капитуляция.
Образный строй нарочито резкий, почти огрублённый: «людоеды», «уроды», «круги ада». Эти слова не стремятся к изяществу — они работают как удары. В них есть сознательное упрощение, которое усиливает обобщение: перед нами не частная история, а состояние общества, где границы между жертвой и участником размыты, а родственные связи становятся моральной ловушкой («но многим они родня»).
Особенно выразительна вторая часть стихотворения. Переход от обобщённой оценки к почти бытовой сцене («Где там папиросы? Побольше дыма») создаёт эффект трагического контраста. Повседневные жесты — курение, вино, попытка «чувствовать себя дамой» — выглядят как психологическая защита, как способ выживания в мире, где уничтожение близких становится нормой. Эта интонация напоминает свидетельства эпохи репрессий: трагедия не всегда выражается криком — она может звучать тихо, почти буднично.
Форма стихотворения — обрывочная, фразовая — соответствует его содержанию. Строки как будто «спотыкаются», не выстраиваются в плавный поток, и это передаёт внутренний надлом. Иногда ритм кажется неровным, но в данном случае это работает на общий эффект: текст не «поётся», а произносится, как свидетельство.
Можно отметить, что отдельные образы могли бы быть более точными или менее прямолинейными, но здесь прямота — осознанный выбор. Стихотворение не стремится к эстетическому совершенству, его задача — зафиксировать моральную катастрофу и внутреннее состояние человека внутри неё.
В целом, это жёсткое, честное и эмоционально насыщенное высказывание о времени, в котором страх, привычка и близость к власти разрушали человеческие связи. Оно работает не столько как поэзия воспоминания, сколько как поэзия предупреждения.