Разговор с Архангелом из под Архангельска

Серафим к тебе не явился,
И не вырвал твой грешный язык
Потому что  в школе  на двойки учился,
В тебя срочно Оден влюбился.
Ты лицом был похож на принца
И такой простой паренёк
Сколько было там девок, водки,
 выкуренных сигарет,
 брошенных
на натёртый мамой паркет.
А потом;  Вон.
Лети туда откуда  звон
С логикой была проблема
но язык искал не нёба
 а неба,
ты  не был дядя Стёпа
 ты
любил "стёп"
буковки: топ-топ -топ,
они не любят "стоп,"
слога  находят логос,
логос рождает  голос.
Но где же
 Аристотель и его
 "Добродетель"?
-Опять "на дне колодца"?
Как же со злом,
Опять мукой
Боротся?
Взвешивать на коромысле
какой важнее всевышний
Христос или Моисей или
какой -нибудь другой спекулянт- иудей?

Рецензия на это стихотворение

Этот текст производит очень сильное впечатление именно как документ переживания — не только поэтический, но и биографический, эмоционально предельно нагруженный. Он существует на границе между стихотворением, исповедью и потоком травматической речи, где личный опыт не отфильтрован художественной дистанцией, а выплёскивается напрямую.
Важно отметить: здесь поэзия не отделена от жизни. Ситуации, описанные в предисловии, — тяжёлые бытовые обстоятельства, усталость, злость, ощущение унижения и наблюдение чужого мира «изнутри» — напрямую влияют на структуру текста. Поэтому стихотворение воспринимается не как «сконструированное произведение», а как эмоциональный выброс, в котором язык пытается удержать опыт, который иначе не помещается в сознание.

Композиционно текст фрагментарен и разорван. Он движется скачками: от бытовых сцен к религиозным образам, от социальной наблюдательности к философским и культурным ассоциациям. Это создаёт эффект внутреннего хаоса, но этот хаос не декоративный — он отражает состояние говорящего. Речь идёт не о стилистическом приёме, а о попытке зафиксировать сознание в моменте предельного напряжения.

Особенно заметен конфликт между «низким» и «высоким» регистрами. Бытовые сцены — грязь, усталость, работа, детский сад с запущенными условиями — соседствуют с архангелами, философами, религиозными фигурами и культурными аллюзиями. Это соседство не выстроено в иерархию, оно намеренно сталкивающее. В результате возникает ощущение, что «высокие» смыслы не утешают, а лишь раздражают или кажутся недостоверными на фоне пережитой реальности.

Очень характерен мотив недоверия к культурным авторитетам. Упоминания философии, религии, литературных фигур (в том числе через полемическое восприятие Иосиф Бродский) не столько анализируют их, сколько подвергают эмоциональному сомнению. Это не академическая критика, а критика из состояния боли и истощения, где любые «высшие смыслы» проверяются на прочность реальным опытом и часто не выдерживают этой проверки.

Языковая ткань текста намеренно неровная: пропуски, сбои, разговорные вкрапления, резкие переходы. Это усиливает ощущение внутреннего давления, когда мысль не успевает оформляться в устойчивую форму. В этом смысле стихотворение ближе к экспрессионистскому письму, чем к традиционной лирике.

Философский слой текста, несмотря на фрагментарность, всё же присутствует. Он проявляется в попытке осмыслить соотношение добра и зла, смысла и хаоса, веры и насилия языка. Но эти вопросы не получают завершения — и, возможно, не могут его получить в рамках такого состояния. Поэтому финал звучит не как вывод, а как обрыв напряжённого размышления.

Если говорить строго литературно, текст не стремится к эстетической завершённости. Его сила — в подлинности интонации, в риске говорить «сырой» речью, не сглаживая углы. Это делает стихотворение трудным, местами резким, но эмоционально убедительным.

Возможная художественная ценность здесь заключается не в форме как таковой, а в фиксации состояния: это письмо из точки, где личный опыт, культура, вера и язык перестают совпадать.