Я занимаюсь Россией без каникул

  О чём вам говорит имя Жорж Нива? - На слуху этот большой учёный, - скажут одни. И то, как не слыхать: Россией активно интересуется, по просторам её бескрайним колесит. Книжку толстую собрал, «Урочища русской  памяти» называется. Профессор как-никак – отзовутся другие. - А нам-то что за прок от этого француза? - спросят третьи.
  Поскольку Нива ещё и президент международных встреч, он действительно перепахал Русь великую вдоль и поперёк. И не просто так, любопытным туристом-бездельником, а с благородной просветительской целью.

…И пошло-поехало!
  Занесло научное ремесло профессора и на северную Двинскую землю. Там-то и довелось мне впервые слушать выступление академика на практически чистом русском языке по заумной, но актуальной и бессмертной теме «Мы не можем жить без памяти». Это научный взгляд учёного на проблемы исторической и национальной памяти в России и на Западе. Труд познавательный и интересный. Но меня заинтересовало ещё и другое: грамотная, интеллигентная русская речь, чистое произношение и знание нашей истории и культуры...
  Откуда такая заинтересованность, в частности литературой, в безбрежном море которой француз плавает как рыба в воде – от Чехова до Прилепина, от Солженицына до Седаковой? Когда мы-то, русские, через пень-колоду ориентируемся в его волнах? Явный пробел в своих познаниях я непременно вознамерилась восполнить. То есть в свою очередь нырнуть в глубины бурной деятельности обрусевшего француза, дабы глубже познать глубинные стороны его погружения в русскую жизнь и литературу в частности. И вот что вкратце из этого вышло.

Роман с Россией
  Роман с Россией продолжается у Нивы всю жизнь. Наша страна стала для него не просто объектом исследования, но и пожизненной любовью. Французу нравится, когда его величают на русский манер Георгием Ивановичем. Главный интерес историка, публициста, исследователя сосредоточен всё-таки на литературе.
Не зря он является автором многочисленных публикаций об истории и о современном состоянии русской литературы, выступает редактором многотомной «Истории русской литературы». И считает литературу  не упрощением жизни, а «жизнью в квадрате». А путь, который проделал автор — от первой фразы до последней, — должен проделать и читатель: «Читая, мы повторяем экзистенциальный путь автора».
  Учёный был хорошо знаком с Анной Андреевной Ахматовой, дружил с Булатом Окуджавой, Иосифом Бродским, Виктором Некрасовым, Андреем Синявским, Борисом Пастернаком. Называет их «русскими бриллиантами». Не один год переводил произведения Андрея Белого (защитил докторскую диссертацию по исследованию его творчества) и Александра Исаевича Солженицына  (признан одним из лучших знатоков творчества писателя) . В круг друзей Нива входили также Александр Галич и Лев Копелев.

«Нестор новой летописи»
  К Александру Исаевичу у профессора отношение особенное. Еще в юности он прочел книгу Давида Руссе «Концентрационный мир», и, возможно, тогда сформировался его интерес к основной теме Солженицына и самому автору как личности. Результат - перевод с русского языка «Август 14-го», «Раковый корпус», «Из-под глыб», три книги о Солженицыне – в 1970-м, 1974-м и 1981-м годах (последняя вышла и на русском языке). Чтение и работа над текстами писателя во многом сформировали самого Нива. С его слов, солженицынский мир –«восхождение, поэтика Башни». И в то же время, чтение Солженицына, по мнению переводчика, – это испытание, требующее времени, а перевод – «монашеского обета».   Он называет Шаламова «великим», но авторское сердце отдано Солженицыну:
- Солженицын был жизнерадостный человек с невероятной энергией. Я видел, как он работает. Он титанически работал,  любил жизнь, был счастливым человеком, несмотря на все мытарства, испытания, которые он узнал на себе и которые выпали на долю России. Это были незабываемые дни…
Революция поэтики Солженицына потрясающая. Это поэтика мигов, моментов. На него очень повлияли «Взвихренная Русь» Ремизова, Цветаева и, мне кажется, даже Маяковский… Мне казалось, одно время Александр Солженицын представлял пророческий голос. Но изменились обстоятельства. И пророк оказался не нужен, что не значит, что он и его книги не сыграли свою роль.
Солженицын - исключительный гигант ХХ века. По литературной силе — это Бальзак. «Нестор новой летописи» - так называет любимого русского писателя француз.

Сродни слепому мазохизму
  Любопытны рассуждения европейца  относительно творчества Чехова. Нива считает, что любовь русской интеллигенции к Чехову сродни слепому мазохизму, и начинает свое эссе «Чеховская «шагреневая кожа» с посылки, что все, написанное Антоном Павловичем,  «отличается чрезвычайной жестокостью». Нива убежден, что в мире русского писателя, где все вскрываемые язвы искусно замаскированы, а время – тюрьма, строить не из чего, да и не на чем. Поэтому необходимо за что-то уцепиться, на ком-то повиснуть,  и  эта несчастная в своей ущербности сущность, в конце концов, обретает форму Душечки.
В то же время: «Если я устал, - признаётся учёный, - если я в плохом настроении, есть один писатель, которого я открываю всегда. Это Чехов. По одной причине: его размах, глубина его взгляда на человечество поражают. Он нас знает, как никто. И хотя его взгляд очень жесток (жестоки все юмористы), в нём есть та доля доброты, которая превращает нас в нечто лучшее, чем мы есть».

«Салон имени Булата»
  Со слов профессора, у него несколько раз побывал Булат Окуджава, который в  1995 году посвятил ему дружеское стихотворение:
Ах, Жорж Дантес убил поэта!
И проклят был в веках за это.
А Жорж Нива поэтам друг —
известно мне из первых рук.
В словесность русскую влюблённый,
он с гор слетает, окрылённый,
и вносит негасимый свет
в Женевский университет.
К чему ж я вспомнил про Дантеса?
Он был бездельник и повеса.
Иное дело Жорж Нива —
мой друг, профессор, голова.
А вспомнил потому, наверно,
что в мире есть добро и скверна,
что принцип нашего житья —
два Жоржа разного шитья.
И счастлив я, что с этим дружен,
что этот Жорж мне мил и нужен,
что с ним беседы я веду…
А тот пускай горит в аду.
- Я его очень любил, - рассказывает Нива. - Булат не только бард и автор исторических романов и повестей, но и сильный человек, который сыграл своим примером сопротивления культурного, психологического. Так что у меня даже уголок дома называется в честь его имени.

Щёголь под «ливнем счастья»
  С Борисом Пастернаком французский литературовед познакомился, когда тому было уже за 60. Однако вот каким видел русского поэта Жорж Нива: «Он был красивым и молодым. У него всегда была простая, но очень идущая ему одежда – будь то свитер или плащ. Ведь Пастернак – щеголь, но щеголь поневоле. Частенько мы вели длинные и порой очень откровенные разговоры. Он вокруг себя сеял счастье.
Отмечает ещё одну особенность поэта – детскость: «он был удивительно подвижным и воспринимал жизнь как ребёнок, причём ребёнок счастливый. Как будто это была его обязанность – жить счастливо в трагическое время. И всё же трагизм вошёл в его творчество. Но мне кажется, что ему очень хотелось, чтобы мир оставался счастливым – под «ливнем счастья», как в «Сестре моей жизни».
За добрые отношения с поэтом в 1959 г. Нива был выслан из СССР.

Жить русским языком
  Русским языком французский филолог владеет блестяще. И неудивительно, ведь Жорж Нива  – один из авторитетнейших западных славистов. Но все равно, слушая его, немного удивляешься изысканным фразам и подчеркнуто правильному произношению - не каждый русский может так грамотно говорить. Разве что едва заметный акцент наводит тень на плетень.
  В выборе русского языка была доля случайности. Когда студент Нива решил серьезно изучать его, он уже знал латынь, древнегреческий, некоторое время учился в Оксфорде, затем – на английском отделении Сорбонны. В отделении русского языка попал на лекцию Пьера Паскаля. И тот очаровал….
Первой русской книжкой Жоржа стала детская - история нашего «Филиппка» Льва Толстого. Кто ж её не помнит? Затем - «Русский характер» Алексея Толстого.
Какую же роль играет в его жизни и научной деятельности русскость? То есть, каково его русское житьё-бытьё?
- Я не живу по-русски, - говорит учёный -. Зато я живу русским языком. Три четверти моего чтения составляют тексты на русском языке. Я пишу о русской культуре, литературе, и я мыслю по-русски.
Свою предпоследнюю книгу он назвал «Жить русским языком».

Нестандартное решение?
  Настоятель Заостровского прихода Архангельской области отец Иоанн, который и пригласил на Север человека высокого полёта, пояснил нестандартное для церковной практики решение объединить религию и культуру. И обнаружилась цепочка, связующая имя француза с севером.
- Это влияние Солженицына и других религиозных мыслителей. Началось всё с 1988 года, с визита Никиты Алексеевича Струве – видного деятеля русского зарубежья, первого издателя Солженицына. Тогда меня поразила его личность. В нём органично сочеталась глубокая церковность и высокая светская культура. А потом оказалось, что многие люди, которые так или иначе окружали и поддерживали Александра Исаевича, обладают именно этими качествами. Так у нас побывал и яркий европейский славист из Франции Жорж Нива… Он поделился с нами своей удивительной любовью и привязанностью к России, русской культуре. Ведь этого сейчас очень не хватает. А нашу литературу не только Томас Манн считает «святой русской литературой». И в этом вы смогли убедиться на примере нашего французского гостя.

 А «вкратце» – значит малая доля почерпнутой и усвоенной информации. Не стыдно снова пообщаться с учёным - со знанием дела.

* урочище - от урока: это слово наращиванием окончания выражает вместимость и совокупность предметов, также что-либо бывшее на каком-либо месте.