Срубили нашу ёлочку...

Произведение напечатано в сборнике
"Среди однотипных коралловых будней",
Майма, Горно-Алтайская Республика, 2015;

в газете "Томский пенсионер",  №1-2, 2020

        События тех дней были празднично-радостные и трагические одновременно. Отец семейства — прилежный работник, стоящий на вахте строительства коммунизма, наверное, от радости потерял рассудок. Ну ещё бы: отстояв положенные годы в очереди, получил двухкомнатную квартиру — предел мечтаний. Переехали, едва расставили незамысловатую мебель, как пришёл срок вести жену в роддом. Уж так хотелось ему сына-наследника: может быть он — сын  закончит начатое им  дело — не только достроит, но и будет жить при коммунизме.  Клюковка-дочка уже четвёртый год радовала своим щебетаньем отца. Но она — отрезанный ломоть. Вырастет, выйдет замуж, и даже фамилии отцовой не оставит на земле.
Так рассуждал он, волнуясь за жену по дороге на работу в гараж, где сразу после службы в рядах Советской Армии пополнил ряды ремонтников госавтотранспорта и считался   незаменимым первоклассным слесарем.
А уж когда узнал, что его девятимесячная мечта сбылась, как всякий эсэсээровец, закусил удила.
Вот  моя Любушка удивится, - думал он, -  когда переступит порог новой квартиры с голубым конвертом в руках, и увидит посредине зала пахучую нарядную ёлку, а на следующий день  уже вчетвером будем встречать Новый год. Да не какая-нибудь сосна, купленная на остановке у гастронома, а самая настоящая и растущая не где-нибудь, а на площади самого (!) Ленина. Дело осталось за малым: отшагать шесть  километров из одного конца города в другой: от роддома до сарайки, построенной в ста шагах от новой квартиры, взять ножовку, чтобы не слышно было стука топора в темноте и отшагать четыре километра до заветной ёлочки и четыре — обратно. Он ещё днём заприметил самую ровную, уютную, чтобы в впотьмах не плутать между насаждениями.
Уже десять лет прошло после принятия  денежной реформы 1961 года, а советский народ по привычке переводил все цены «на старые деньги». Вот и наш слесарь-ремонтник, получая зарплату «новыми», приценивался к покупкам по размерам «старых» и чувствовал себя абсолютно нищим. Кроме красоты ёлочной ещё и сэкономит рубля три, а по старым — тридцать(!), как раз на поллитровку хватит, чтобы с мужиками на работе отметить пополнение мужского населения в семье. А пешком — ещё 15 копеек в кармане останется. Это на закуску. А уж ёлочка — больно хороша. Подумаешь, на одну меньше будет на площади.  Весной горзеленхоз привезёт из леса новую и восполнит пробел. Так он оправдывал свои действия, понимая, что поступает не совсем хорошо, а точнее — совсем не хорошо!
Время приближалось к полуночи, в окно, где спала клюковка-дочка, заглядывала сквозь морозную мглу луна, удивляясь помыслам человеческим.  Теперь можно и в путь отправляться.  Дочка спит крепким сном дома, жена с сынишкой — в роддоме. И только он — добытчик —  пробирается к площади, чтобы выполнить намеченное.
Мороз крепчал, да так, что то там, то здесь раздавался треск, словно топор дровосека. Это трещали деревья в городском парке, где когда-то хоронили своих дочек и  родителей купцы Рудного Алтая, прибывшие из Росеи для добычи полиметаллических руд во след за открытием месторождения Герасимом Зыряновым, чьё имя до сих пор носит город. Парк по решению городских властей был разбит на месте первого православного кладбища. И, то и дело, гуляя по нему, горожане находили плиты, на которых были высечены слова памяти об усопших с «ятями». Всё это, услышанное ещё школьником на уроках истории, вспомнил сейчас счастливый папаша, когда остановился под одной из ёлок, в двух шагах от памятника Ильичу, возле которого его принимали в пионеры.
  Вот она — его красавица, которая принесёт радость домочадцам. Присел, не особо прячась. «В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выпустит». Начал пилить, придерживая за ствол, чтобы не опали хвоинки, ставшие  хрустальными от мороза. На стук топора проходящий милицейский патруль не обратил бы внимания. А вот странный в это время суток  «вжик-вжик» насторожил блюстителей порядка.
А потом всё было как в кошмарном сне: быстро, страшно и неотвратимо. Утром умолял отпустить его, чтобы дочку в садик отвести, она одна под замком, жинка в роддоме с маленьким, а мать дома, в своей избушке-мазанке. Звали её к себе жить, тогда бы и квартиру дали трехкомнатную. Будь мать рядом, отвела бы его, отговорила от смертного греха. Но не хотела она заедать жизнь молодой невестке. Надёжная сыну жинка попалась, уважительная. В этом свекровь была спокойна. Зная за собой грешок — очень уж сварливая была мать, разойдётся, и сама себе не рада, а душой болеть будет. Вот и отказалась переезжать.
Конечно матери сообщили, а уж та, не помня себя от горя, понесла его — это горе —  невестке в роддом.
Суд был суров. Не помогло ничего: ни только что родившийся сын, ни положительная характеристика с работы, ни взятие на поруки горе-лесника завгаром и всем рабочим коллективом. А то, что был абсолютно трезв, только усугубило ситуацию: с пьяного что взять? А вот трезвый спланировал почти что диверсию. И пусть радуется, что на дворе не тридцать седьмой, а то бы и расстреляли. А так — всего-то семь лет... Кто дня не был на зоне, тот скажет «всего-то семь лет». Люди во все времена, попадая туда и за год ломались, а здесь — семь (!) лет. Закон есть закон, и ничего тут не поделать. Адвокат был государственный. Жена ни могла присутствовать, только что выписалась, заболела от свалившейся на неё беды,  а мальчонке и трёх недель не исполнилось. Дело в суд передали быстро, а чего резину тянуть. Виноват, сам признался: ёлочку давно облюбовал, спланировал, как осуществить задуманное. Гос обвинитель как гвоздём прибил: семь лет. И точка. 
Клюковка-дочка в школу пошла, мальчонка с бабкой сидел, пока мать работала на стройке штукатуром-маляром. И все ждали кормильца с зоны. А тот терпел издевательства и пытки урок не более трёх лет. А потом он — рабочая косточка — дал отпор, да такой, что к первым семи ещё три добавили, а потом и ещё пять... Вот тогда свекровь и сказала невестке: не жди ты его доченька, видать ему на роду  написана такая планида — до конца жизни зону топтать, а мне — оплакивать живого сына. Я приметила: на тебя заглядывается вдовый сосед. Сделает предложение — не отказывайся. Человек он самостоятельный, иначе бы троих своих детей не поднял после смерти жены. А они были мал-мала меньше, когда в его дом беда постучалась...
Была я в этой семье спустя восемь лет счётчиком во время переписи населения в январе 1979 года. Тогда хозяин ещё второй срок отбывал. О вдовце ещё речь не заходила, и свекровь ещё в силе была. Но на жену Любушку страшно было смотреть: раздавленная, потерянная какая-то. У неё всё из рук валилось. Муж, хоть и на зоне, был в квартире прописан. И мальчонка, как только услышал в разговоре имя отца, взял со стола его фотографию и стал целовать стекло. А клюковка-дочка бочком-бочком и ушла в свою комнату-темнушку, переделанную из кладовой, словно получила «двойку» за невыполненный урок.
…Мне добавить больше нечего. Как сложилась их жизнь в дальнейшем? Не знаю. Может быть моё безрадостное повествование остановит кого-нибудь от необдуманного шага.

25.12.2013