Миссия

0.

Пристрастно я смотрю в пространство-время.
Пристрастно, несерьёзно и лукаво.
Притом, что в основном смотрю налево.
Лишь изредка да искоса взгляну направо.

Такого, стало быть, весёлого я нрава.
А жизнь, пусть изгаляться здорова,
но всё же не права.

1.

«О, не-ет!..»
Ломил позорный крест хребет,
и воздух,сокрушая дух,
последним хрипом
рвался через чёрный рот,
и пот горючей пеленой
зализывал кровавые глаза,
и ароматы гнойных ран
жестоко оскорбляли правоверные носы.

«Назад, Сиона псы!
Назад!
Проклятый город!
Проклятый народ!
Да, я вам всё,
ослиное отродие, сказал!

Воистину я есмь нне тот,
кто притязал
прославить ваш паршивый род
за то, что издевался он и истязал!
Я кто, по-вашему, врождённый идиот?»

Земли и веры, мудрости оплот –
солидный иудей
главу его любовно мирром мазал.

"Ты потерпи, сынок, сейчас пройдёт.
Всё сгинет навсегда и разом,
и успокоится и плоть твоя и разум.
Пребудешь ты всесилен, да беспечен.

От жизни вечной,
может быть, и нам чего перепадёт –
любая тварь себе от ближнего
кусок нечаянно крадёт.

Мы ведь не просим лишнего:
мы здесь мытаримся, тебя Всевышний ждёт.

Ревнивые ценители злачёные обители
тебе по белу свету скоро возведут,
и фильмы, фильмы будет ставить Голливуд.

Не раз вспомянутся твои гонители, родители,
неблагодарное твоё отечество.

А мы?.. Мы все на месте, все – вот тут,
которые тебя на казнь теперь ведут.

Мы – представители
бессовестного человечества.
Нас тоже в ранг какой-нибудь однажды возведут.

Да, кстати, гвозди, плащаница –
всё в хозяйстве пригодится.
Эй, проследите, а не то сопрут!»

2.

Поднять весь мир подлунный на дыбы,
возвыситься над прочей смертной тварью дабы.

«К оружию, к оружию!» –
сермяжные взывали мужики,
великие князья и расфуфыренные княжьи бабы.
Учёные рожали новое подобие идей,
ну а мутанты, до Чернобыля и Течи –
быть может, в ожидании Спасителя
или Его Предтечи,
а может,без каких-либо идей или затей,
клепали и клепали розовых детей,
мутанток ноги водрузив на волосаты плечи –
под плеск знамён и визг картечи;
и щурился на них с икон
вознёсшийся на Меру иудей.

3,

Бессонным маятником век в кругу живых
и остроту былых брутальных преткновений
отмеряет сердце.

Всего один и две десятых герца –
будь ты балбес последний или гений.

Но вот внезапно, на одно
из миллиарда скаредных мгновений,
как будто усомнившись в верности отсчёта,
оно сожмётся и замрёт.

И растворится в лунном свете кто-то,
и оскудеет не скудельная, казалось бы, реторта,
преображая в ноль неисчислимое число
не исчисленных дерзновений.

И не почувствует он больше ветра дуновений
в той странной,
исключающей любое волеизъявленье,
волости.

А нам достанутся предания и песни.
Или скелетов, временем разрозненные, кости.

Скомкают кепку в горсти на погосте,
и мину постную при этом нарисуют на лице.

А через век-другой Великим Оборванцем
пройдётся Он по самой главной улице –

да кто ж, простите, в этой улице –
да и зачем – Его тогда узнает?

Как сердце, улица
вскричит и тот же час тревожно замирает –
и далее живёт
своею не совсем понятной,
устранённой от всех,
казалось бы, существенных вопросов
жизнью.

4.

В ночи ли звёздной,
или в нисходящем настоящем дне –
Спаситель наш, заплакавши, очнётся.

Не в яслях очнётся –
на вонючем бетонированном дне
канализационного колодца,

в полиэтиленовом пакете,
с сыпью от
контрацептивов на лице.

А вот и оно – бородатое Солнце,
едкое, как окись стронция,
и преломлённое
в детдомовском гуманитарном леденце.

То ль в зиме Он очнётся,
то ли в благостном лете –
будет мокро, затхло и тесно.

Мы ничего не узнаем об Его отце,
и мать останется нам неизвестна.

Ранним утром сантехник местный
младенца оставит на крыльце
районной прокуратуры.

Печальное начало будущей культуры
станет сучить ногами в грязном полотенце.

Сын вынужденного переселенца,
или беженца,
сгинувшего в огненном кольце.

По своей сакральной сути
Он изначально должен быть
и сир, и бесприютен.

Среди прошлых и будущих буден
мессии не возникают по предоплате
в VIP палате,
с улыбкой ясной на лице.

5.

В виде далеко не всем приятного сюрпри
Он вернётся в дольний мир –
туда, где счастье добывают по фальшивому авизо,
в мир, где голуби гремят жестянками карниза,
предков то ли одобренье, то ли укоризна
нам порою слышится,
а то ли просто – непонятный, но глубинный зов.
В мир, который так и не постиг своих азов

и, надо полагать, что никогда
азов тех не преодолеет.

Но кого возлюбит Он,
кого за пазухой взлеле

«О, Боже!
Я хвалу Тебе неоднократно возд

«Я дом Твой строил!»

«Я во славу Божью воевал!»

«А я заблудших бичевал
и образа на стены кл

«А я вообще от слова Твоего балдею!
О, как же я люблю Тебя! –
кабы Ты знал!»

Так алчных глоток сонм взывал
к Нему.

И Он их выслушал,
и удивился, и вознегодовал, немея.

А крик распространялся по земле, подобен суховею.
Священники сбивались с ног,
новопреставленных и не преставленных крестя.

Только десяток лет спустя,
когда иссяк сластолюбивый и нестройный хор,
с усилием немалым разомкнул Он бледные уста:

«Я слушать вас, рабы мои, устал.
Вот ты, который много мне хвалы воздал…»

«Я здесь, мой Государь!»

«С чего ты взял,
что я в твоей нуждаюсь похвале?
Её я уподоблю бредням пустомели.

А ты,
на храмоустроительном
собаку съевший деле?
Да неужели ты возомнил,
что мне действительно потребен сей нелепый,
позолотою фальшивой крытый кров?

А ты, мне якобы принесший миллион даров?
За барахло и золото купить меня хотели?

А ты, который окровавленным мечом
меня всю жизнь усердно защищал?
Ты знал, что я врагам своим прощал!
Затем, что не было мне никогда врагов,
а были лишь заблудшие, не ведавшие, что творят.

А ты – тот, кто, покинув общий ряд,
молчком предался собственной судьбе?
Что скажешь ты?»

«Скажу, что много думал о тебе.
Ни гнева твоего, ни доброты не прославлял
и мавзолеев на потеху публике не строил.
Замечен не был ни в молитве, ни в безбожной ворожбе.

Ты извини, что иногда я плохо отзывался о тебе.
Хотя, виной тому – тобой же вдохновлённый нрав.

Нет, правда, извини: я был, по-моему, не прав».

6.

Безрадостный слепец,
который пропитанье клянчил меж живыми
и от побоев, спотыкаясь, бегал наугад.

Иной – напротив: был силён и жизни рад
и шрамами кичился ножевыми.

Парад судеб, венцов и рубищ –
лиц исчезнувших парад.

Чугунные зубцы оград в преддверье осени
сбирают паутин летучую патину
и тычут в облака ржавеющим в дождях ребром.

Когда-то ведь и платину
назвали «никудышным серебром».

7.

Чем стану я, когда всё это выпадет в осадок
и лысины никчемных куполов врастут по самую макушку в землю?

Придёт иной язык, который ныне я со смехом не приемлю,
и новое светило озарит черты безумия на незнакомых лицах,
и новый смех, и новый смысл и страх.
И наши притчи во языцех
сотрутся в прах.

8.

Вселенский плач, вселенский ор, вселенский хохот;
костров полощется средь звёзд слепой огонь,
а с ним – повозок заскорузлых вонь,
людская блажь и конский топот.

А пред и вслед, и вверх и вниз
немереных степей несётся сонный свист
и сумерек сознания невнятный ропот.

Дождей наметится, по осени протяжных, первый опыт,
рассвет восстанет над рекой: покоен, красен, мглист.
В седло потёртоех взлетит нечёсаный кавалерист –
одет в лохмотья, содранные с праведно убитых;
как за чадрой, за бородой не видно будет человечьего лица.

Заржёт, заржёт под ним степная кобылица,
на копытах
перенося очередную небылицу –
без начала, без конца –
про славных предков, про царя, царицу и жар-птицу
да про былую вольницу,
где всё решали сабля и кусок свинца,
где всяк бывал вполне уверен в личной безупречности
и ждал пождал по поводу себя, безумный,
замечательную весть.

Нет никакого смысла в бесконечности и вечности.

Да, безусловно, нет. Да только то и это,
безусловно, есть.

9.

У нас у каждого была в ночи своя свеча,
пейзаж в окне, задача и удача,
и то, что мы пороли сгоряча,
ликуя иль ворча,
изображая то врача, то палача,
и то, что прятали порой
в скупой кулак скупого плача –

всё то в потомках вряд ли сыщет одобрения.
Мы – поколение исчезновения.
Мы – следствие, и следствие – причине не под стать.

Стучит, стучит копытами о твердь земную рать –
весёлая, живая, кочевая,
готовая сожрать и растоптать.


Рецензии