Миссия
Пристрастно я смотрю в пространство-время.
Пристрастно, несерьёзно и лукаво.
Притом, что в основном смотрю налево.
Лишь изредка да искоса взгляну направо.
Такого, стало быть, весёлого я нрава.
А жизнь, пусть изгаляться здорова,
но всё же не права.
1.
«О, не-ет!..»
Ломил позорный крест хребет,
и воздух,сокрушая дух,
последним хрипом
рвался через чёрный рот,
и пот горючей пеленой
зализывал кровавые глаза,
и ароматы гнойных ран
жестоко оскорбляли правоверные носы.
«Назад, Сиона псы!
Назад!
Проклятый город!
Проклятый народ!
Да, я вам всё,
ослиное отродие, сказал!
Воистину я есмь нне тот,
кто притязал
прославить ваш паршивый род
за то, что издевался он и истязал!
Я кто, по-вашему, врождённый идиот?»
Земли и веры, мудрости оплот –
солидный иудей
главу его любовно мирром мазал.
"Ты потерпи, сынок, сейчас пройдёт.
Всё сгинет навсегда и разом,
и успокоится и плоть твоя и разум.
Пребудешь ты всесилен, да беспечен.
От жизни вечной,
может быть, и нам чего перепадёт –
любая тварь себе от ближнего
кусок нечаянно крадёт.
Мы ведь не просим лишнего:
мы здесь мытаримся, тебя Всевышний ждёт.
Ревнивые ценители злачёные обители
тебе по белу свету скоро возведут,
и фильмы, фильмы будет ставить Голливуд.
Не раз вспомянутся твои гонители, родители,
неблагодарное твоё отечество.
А мы?.. Мы все на месте, все – вот тут,
которые тебя на казнь теперь ведут.
Мы – представители
бессовестного человечества.
Нас тоже в ранг какой-нибудь однажды возведут.
Да, кстати, гвозди, плащаница –
всё в хозяйстве пригодится.
Эй, проследите, а не то сопрут!»
2.
Поднять весь мир подлунный на дыбы,
возвыситься над прочей смертной тварью дабы.
«К оружию, к оружию!» –
сермяжные взывали мужики,
великие князья и расфуфыренные княжьи бабы.
Учёные рожали новое подобие идей,
ну а мутанты, до Чернобыля и Течи –
быть может, в ожидании Спасителя
или Его Предтечи,
а может,без каких-либо идей или затей,
клепали и клепали розовых детей,
мутанток ноги водрузив на волосаты плечи –
под плеск знамён и визг картечи;
и щурился на них с икон
вознёсшийся на Меру иудей.
3,
Бессонным маятником век в кругу живых
и остроту былых брутальных преткновений
отмеряет сердце.
Всего один и две десятых герца –
будь ты балбес последний или гений.
Но вот внезапно, на одно
из миллиарда скаредных мгновений,
как будто усомнившись в верности отсчёта,
оно сожмётся и замрёт.
И растворится в лунном свете кто-то,
и оскудеет не скудельная, казалось бы, реторта,
преображая в ноль неисчислимое число
не исчисленных дерзновений.
И не почувствует он больше ветра дуновений
в той странной,
исключающей любое волеизъявленье,
волости.
А нам достанутся предания и песни.
Или скелетов, временем разрозненные, кости.
Скомкают кепку в горсти на погосте,
и мину постную при этом нарисуют на лице.
А через век-другой Великим Оборванцем
пройдётся Он по самой главной улице –
да кто ж, простите, в этой улице –
да и зачем – Его тогда узнает?
Как сердце, улица
вскричит и тот же час тревожно замирает –
и далее живёт
своею не совсем понятной,
устранённой от всех,
казалось бы, существенных вопросов
жизнью.
4.
В ночи ли звёздной,
или в нисходящем настоящем дне –
Спаситель наш, заплакавши, очнётся.
Не в яслях очнётся –
на вонючем бетонированном дне
канализационного колодца,
в полиэтиленовом пакете,
с сыпью от
контрацептивов на лице.
А вот и оно – бородатое Солнце,
едкое, как окись стронция,
и преломлённое
в детдомовском гуманитарном леденце.
То ль в зиме Он очнётся,
то ли в благостном лете –
будет мокро, затхло и тесно.
Мы ничего не узнаем об Его отце,
и мать останется нам неизвестна.
Ранним утром сантехник местный
младенца оставит на крыльце
районной прокуратуры.
Печальное начало будущей культуры
станет сучить ногами в грязном полотенце.
Сын вынужденного переселенца,
или беженца,
сгинувшего в огненном кольце.
По своей сакральной сути
Он изначально должен быть
и сир, и бесприютен.
Среди прошлых и будущих буден
мессии не возникают по предоплате
в VIP палате,
с улыбкой ясной на лице.
5.
В виде далеко не всем приятного сюрпри
Он вернётся в дольний мир –
туда, где счастье добывают по фальшивому авизо,
в мир, где голуби гремят жестянками карниза,
предков то ли одобренье, то ли укоризна
нам порою слышится,
а то ли просто – непонятный, но глубинный зов.
В мир, который так и не постиг своих азов
и, надо полагать, что никогда
азов тех не преодолеет.
Но кого возлюбит Он,
кого за пазухой взлеле
«О, Боже!
Я хвалу Тебе неоднократно возд
«Я дом Твой строил!»
«Я во славу Божью воевал!»
«А я заблудших бичевал
и образа на стены кл
«А я вообще от слова Твоего балдею!
О, как же я люблю Тебя! –
кабы Ты знал!»
Так алчных глоток сонм взывал
к Нему.
И Он их выслушал,
и удивился, и вознегодовал, немея.
А крик распространялся по земле, подобен суховею.
Священники сбивались с ног,
новопреставленных и не преставленных крестя.
Только десяток лет спустя,
когда иссяк сластолюбивый и нестройный хор,
с усилием немалым разомкнул Он бледные уста:
«Я слушать вас, рабы мои, устал.
Вот ты, который много мне хвалы воздал…»
«Я здесь, мой Государь!»
«С чего ты взял,
что я в твоей нуждаюсь похвале?
Её я уподоблю бредням пустомели.
А ты,
на храмоустроительном
собаку съевший деле?
Да неужели ты возомнил,
что мне действительно потребен сей нелепый,
позолотою фальшивой крытый кров?
А ты, мне якобы принесший миллион даров?
За барахло и золото купить меня хотели?
А ты, который окровавленным мечом
меня всю жизнь усердно защищал?
Ты знал, что я врагам своим прощал!
Затем, что не было мне никогда врагов,
а были лишь заблудшие, не ведавшие, что творят.
А ты – тот, кто, покинув общий ряд,
молчком предался собственной судьбе?
Что скажешь ты?»
«Скажу, что много думал о тебе.
Ни гнева твоего, ни доброты не прославлял
и мавзолеев на потеху публике не строил.
Замечен не был ни в молитве, ни в безбожной ворожбе.
Ты извини, что иногда я плохо отзывался о тебе.
Хотя, виной тому – тобой же вдохновлённый нрав.
Нет, правда, извини: я был, по-моему, не прав».
6.
Безрадостный слепец,
который пропитанье клянчил меж живыми
и от побоев, спотыкаясь, бегал наугад.
Иной – напротив: был силён и жизни рад
и шрамами кичился ножевыми.
Парад судеб, венцов и рубищ –
лиц исчезнувших парад.
Чугунные зубцы оград в преддверье осени
сбирают паутин летучую патину
и тычут в облака ржавеющим в дождях ребром.
Когда-то ведь и платину
назвали «никудышным серебром».
7.
Чем стану я, когда всё это выпадет в осадок
и лысины никчемных куполов врастут по самую макушку в землю?
Придёт иной язык, который ныне я со смехом не приемлю,
и новое светило озарит черты безумия на незнакомых лицах,
и новый смех, и новый смысл и страх.
И наши притчи во языцех
сотрутся в прах.
8.
Вселенский плач, вселенский ор, вселенский хохот;
костров полощется средь звёзд слепой огонь,
а с ним – повозок заскорузлых вонь,
людская блажь и конский топот.
А пред и вслед, и вверх и вниз
немереных степей несётся сонный свист
и сумерек сознания невнятный ропот.
Дождей наметится, по осени протяжных, первый опыт,
рассвет восстанет над рекой: покоен, красен, мглист.
В седло потёртоех взлетит нечёсаный кавалерист –
одет в лохмотья, содранные с праведно убитых;
как за чадрой, за бородой не видно будет человечьего лица.
Заржёт, заржёт под ним степная кобылица,
на копытах
перенося очередную небылицу –
без начала, без конца –
про славных предков, про царя, царицу и жар-птицу
да про былую вольницу,
где всё решали сабля и кусок свинца,
где всяк бывал вполне уверен в личной безупречности
и ждал пождал по поводу себя, безумный,
замечательную весть.
Нет никакого смысла в бесконечности и вечности.
Да, безусловно, нет. Да только то и это,
безусловно, есть.
9.
У нас у каждого была в ночи своя свеча,
пейзаж в окне, задача и удача,
и то, что мы пороли сгоряча,
ликуя иль ворча,
изображая то врача, то палача,
и то, что прятали порой
в скупой кулак скупого плача –
всё то в потомках вряд ли сыщет одобрения.
Мы – поколение исчезновения.
Мы – следствие, и следствие – причине не под стать.
Стучит, стучит копытами о твердь земную рать –
весёлая, живая, кочевая,
готовая сожрать и растоптать.
Свидетельство о публикации №113122302842