Эго

1.

Я помню: лиственница шла в окно
                раскрытое веранды.
В него входило много разной ерунды,
но как входила, лиственница, ты -
в том были все твои природные таланты,
вся простота и крепость первозданной красоты.

И шевелились под её напором жёлтые цветы
в стеклянной двухлитровой банке,
а под окном, с зимы, ржавели сломанные санки,
а над горами регулярно возникали зори и громы,
текли по ним утрами млечные туманы.

Гурманы были в них мы,
метафизики и меломаны,
смакуя запахи увядших ягод
и гордые аккорды
тишины.

2.

Я помню, так мне кажется, по крайней мере,
тревожный, трезвый запах моря в ноябре
и парохода гул и свет, что шли в каюту снизу двери,
кривой клинок луны в иллюминаторной дыре,
свободно восходивший от палеозоя к нашей эре
и долго-долго пропадавший в верхнепалубной заре.

То было в прошлом веке, в прошлой вере.
В зелёных вод кипящем хрустале
исчез носивший нас с тобою по волнам земной судьбы колосс;
и только южный говорок, да хрипловатый голос,
да темь взлетевших на ветру волос
напоминают нынче мне
о том далёком черноморском ноябре,
когда ещё любилось, пелось и жилось.

3.

Напоминанием судьбы Пальмиры и Иерусалима,
а может быть, иным народам предрекая смертный вой,
пылали звёзды бешено, бездонно и объёмно
над закопчённою, понурою главой
во мрак безвременья обрушенного Рима.

Колонна битая торчала подкопчённым пнём,
и было осязаемо, и обоняемо, и зримо
желанья жить лишающее зрелище.

Зловеще улыбался бесноватый в нём
и двигался нелепо, искажённо,
как будто под водой,
тряся косматой головой,
смотрел заворожённо
он то ли на, то ль сквозь огонь,
мерцавший кое-где в чаду очередного пепелища,

да чужеземный вздутый конь,
средь лужи в корку спёкшейся кровищи,
вонял в подножье мраморных развалин понемногу
и в пустоту протягивал собаками обглоданную ногу.

Днём над конём зелёные роились мухи,
ночами – благородные, но непригодные в наложницы старухи,
былую утончённость отстраня,
бранились и дрались за место у огня.
А от огня разило безысходностью и голодом.

Безмозглые матроны спорили ещё о том,
чей лучше выезд в Риме был и дом;
их голоса и лица поддавались опознанию с трудом,
что становилось славным поводом
для грязных шуточек рабов вчерашних, ныне – мародёров.

А бесноватый брёл невесть куда – оборванный, матёрый –
и щерился на запустенье волосатым ртом.

Пред взором его мысленным блистал пучиною ревущий водопад,
и тёплый прах погасшего вулкана хоронил вовеки чей-то след.
Леса реликтовой земли изображали то ли райский, то ли майский сад.

Смешно, но кажется, что мне исполнилось семнадцать лет
семнадцать тысяч лет тому назад.

4.

От стен несуществующих коллегий
лицом обветренным стоял я на зюйд-ост.

Поодаль распластался старый мост,
за ним - дворец, будто понизил рост,
перед судьбой, что лишь одна достойна привилегий.

Давно дворцу не до торжеств, не до парадов и элегий –
сегодня бывший дом царей прозрачно пуст и прост.

И взгляд блуждает мой среди примет свершившегося действа:
по серой неприветливой Неве,
Исаакия шлемообразной голове
и, золотом пришпиленной на синеве,
убогой башенке Адмиралтейства.


Рецензии
Великолепные стихи!
Благополучия!

Владимир Штеле   11.01.2014 13:31   •   Заявить о нарушении