Звезда Давида

1.

История людей – мистерия Великого и Мелкого греха.
Священные писания – будто невинно убиенного в крови засохшая рубаха.
Коварство и предательство, а в результате – плаха.
Вот Божьей милостью во прах из праха
нас влекущая рука.

2.

Напрасно к мужеству взывали сиплые рога.

Исполненные трепета – чтоб не сказать, что страха –
полки топтались на безлесой и открытой западным ветрам горе,
откуда открывался всей долины мрачноватый вид.

Здесь долгих сорок дней на утренней заре
взирал досадою снедаемый Давид,
как в жаркой меди, в злате, в серебре,
воспоминание об иудейской доблести поправ,
в долину к поединку сходит Голиаф.

И долго горы сотрясаются потом
от хамских выкриков. Давидова при том согбенна выя.

То, не подняв меча, ликует Финикия.
Оруженосец Голиафа нечто дерзкое в рассвет зияющий кричит,
и камни в оробевших иудеев не особо метко мечет,
а Голиаф презрительно молчит,
стоит, как вкопанный, покуда не наступит поздний вечер.
Тогда он водружает на спину свой тяжкий щит –
уходит почивать к прозрачному ручью за гору.

В ту пору
ложатся кое-как и иудеи тож,
премного пожелав филистимлянам гадких снов.
Лишь одинокий и бессонный сторож
бредёт между шатров,
меж угасающих костров –
под полною луной, цевьё копья до пота сжав;

да верный и бессменный Иоав
в шатре Давида, за компанию, терзается, не спит:
«Молись, молись, помазанник Давид!
Всё Саваоф тебе простит.
Предаст он в твои руки дерзкий Ханаан.»

«Чем прорицать, ты лучше б подсказал, где бродит раб мой, Елханан.
Вчера ты говорил, что перешёл он Иордан
и должен в войске быть коль не с утра, то, стало быть, к обеду...»

«Помазаник, в чужие руки передав победу,
ты поступаешь мудрости своей несообразно.»

«Ну, это ты – напрасно.
Ведь только Елханана  ярость Голиафу будет неподвластна».

«Вот то-то и опасно!»

«Друг верный и наивный мой,
оруженосцем Елханан пойдёт со мной!
На опыте своём тебе давным-давно пора понять:
победу, как свободу, можно даровать,
а стало быть, отнять!

Сегодня, видно, не придётся спать.
Ты обойди со стражей рать.
Хотя филистимлянам нынче незачем хитрить,
но всяко, всяко может быть».

3.

Светило встало – мутнолико,
полки приняли прежний строй;
примята дикая гвоздика
солдата твёрдою пятой.
Грызутся кони, землю роют,
кричит осёдланный верблюд,
и вороньё над головою
меню смакует жутких блюд.

Повозки жмутся ближе к строю –
там скрип и визг, возня, езда...
Но вот взметнулась над толпою
Давида синяя звезда;

и, знак «стоять» подав конвою,
Давид нисходит под звездою.

А впереди, с дубиной крепкою в руке –
Давид в броне, он – налегке,
шагает грузно Елханан
туда, где монстр филистимлян
торопит свой последний бой.
Копьё играет, как навой,
в руке ужасного ткача.

Чей час настал? За кем – удача?
Чей дом затопит слякоть плача?

Филистимлянская праща
пропела нервно: «Ре, ми, фа!..»,

но Елханан лишь Голиафа
перед собою различал –
его блистающий «навой».

Он не заметил, как плеча
коснулся камень боевой,
не слышал, что Давид кричал.
Как лев, припав к земле, он зарычал,
скалу из мёртвой почвы заворочал,
и тотчас же, стеная, встал.

Лицо его – сплошной оскал,
а дыры глаз, будто рентген;
сплетенья жил под вздутьем вен...

Скала, вращаясь, полетела.
Поднявши тучей едкий тлен,
броню сломила, смяла тело.
Удара камня не сдержав,
на землю рухнул Голиаф –
как рать саулова того хотела.

И пыль, и кровь удара не осела –
спешит Давид своим мечом
врагу сровнять плечо с плечом.

4.

Чужою славою
не должно брезговать властителям держав.
Вот Елханана потного к себе по-дружески прижав,
вонзил Давид
и провернул в его печёнке свой кинжал.

И вот бежит уже,
кричит,
забыв про меч, забыв про щит,
и Голиафа голову подняв над головой:
«Я победил, Бог мой! Я победил!
Сам Саваоф моим клинком руководил!
И всяк, глаза имевший, это видел!..»

«А что же Елханан?» – тут Иоав его спросил.
«О, я его, конечно же, любил!
Но он мне, кажется, завидовал и даже ненавидел».

4.

Черты Давида исказились, стали медленно тускнеть.

Без промедления другой, убитый им,
вскочил в седло злачёное царёво
и царскую взял в руки плеть,
и во главе живого рёва
рванул вперёд,
будто заточенный безумством храбрости таран.
Взывало войско льстиво: «Елханан,
твоё нам мужество давно не ново!
Побереги себя для будущих и лучших дел!»

5.

Давид, покинувши земли своей и времени предел,
пытался голову поднять, но что-то удержало.
Над ним простёрся Некто – чуден, грозен и одеждой бел,
и взгляд его струился, будто два змеиных жала.
Давид забился, выругался, захрипел.
«Ты кто, – спросил он, – Божий Ангел?»

«Я тот, кому ты много дифирамбов пел,
кусок выпрашивая пожирнее.
Любой собачки был проворней ты,
настырней и подлее.

Какой накал борьбы! Какой размах страстей и пыл!
Ты вспомни, как подобия мои цепами насмерть бил,
живьём в печах сжигал, пилою надвое пилил.
Ты не забыл,
как голым предо мной, убогий мой, плясал?
А песни как свои несносные писал?

Писал, как и плясал, ты, надобно сказать, ужасно.
Не думаешь теперь ли, что напрасно
столь долго, страстно
ты порывался удостоиться моей заботливой десницы?»

«Ты – кто?»

«Я – Саваоф».

«А кто перед Тобою я?»

«Ты – пациент моей большой психиатрической больницы.
В ней собраны все подлецы, подлизы, принцы,
все полководцы и великие бойцы,
конфессий всех развратные отцы
и просто наглые убийцы.
Все ждут, чтобы от глупости я их, сердешных, исцелил.
Лечись и ты, Давид!»

И Саваоф, в глазах его,
лицо своё ненастное открыл,
и был воистину ужасен вид.

6.

Лишённый власти, памяти и сил,
лишён надежды грешных крыл,
горами древней Палестины
коварства бывший паладин
который год бродил один.

Он долго шёл и видел он:
зверь дикий зверя породил.

То сын любезный, Соломон,
в Иерусалиме верховодил,
и снова там при всём честном народе
кого-то победил –
до полного испепеления.
И этим слово подтвердил:
жизнь человечья – преступление.

Давид, в предчувствии иных начал,
людей дичился, в основном, молчал.
А если кто-нибудь ему вопрос задаст
о племени и имени его,
смиренно отвечал: «Екклесиаст».
И больше – ничего.