***

  Поэма о гибели поэта.

На месте гибели твоей поэт дуэли,
На склоне я горы Машук стаю
И вновь в который раз куда, куда глядели,
Куда, глядели люди, говорю.   
Не уж-то было всё кругом окаменевшим?
Как та скала, что на горе Машук…
Или настолько было всюду озверевшим,
Что не было людских десяток мук.
Куда глядели офицеры, секунданты,
Когда вели поэта убивать?
Какие Вы друзья! Все были Вы педанты,
Вам только бы лишь шумно погулять.
Эх, молодёжь, упрёков для вас знаю мало.
Офицерьё, николкиных времён!
Не видели змеиного Вы видно жала
И кто им будет ею поражён.
Когда бездарность, видно спесь одолевает,
Она творит тогда, чего сама не знает…
Весь мир перевернуть, его поджечь,
На плаху трупом от бессилья лечь.

Эх, Михаил, горяч,  видно молодым ты был,
И нрав твой,  он был большой, российский…
Хоть бунтарём ты славным тогда всюду слыл,
Но ты всё же был ещё мальчишкой.
Твои идеи были глубоки,
Они на много возраст твой опережали…
И были то же те не дураки,
Они убийца подобрали, подослали.
Возьми сам взвесь, всё трезво посуди.
Какой бунтарь тогдашний опытный и зрелый,
Сказал себе тогда: сиди и жди…
Ведь ты поручик был отважный, так же смелый.
В атаку сам ходил под горские ты пули
И кровь лилась горячая в глазах…
Ты не ломал, как Македонский ломал стулья,
Но и не был овечкой на балах.               
Какой бунтарь тогдашний опытный и
                зрелый,
Позволил вновь себе опять скакать,
В Железноводск,  ванну чтобы принять
И ничего к спасению жизни не делать.
Три дня  готовилась дуэль, все знали.
Друзья наивно и беспечно полагали,
Что видно всё пройдёт само собой,
И ты вернёшься  к ним весёлый и живой.
               
Мартынов руки потирал,
На что он шёл, прекрасно знал.
Хотя моложе твоих лет
И обожал так же балет…
Писать стихи да же пытался,
Но на задворках оказался.
Он не хотел идти в отставку,
Не торопился лечь на лавку,
В гроб цинковый, как ты поэт,
В своей наивности беспечной.
Расстался с жизнью быстротечной.
Помог себе загасить свет
И делать выстрел первым в воздух.
И ждать под дулом свою смерть,
Как ожидать давнишний отдых.
Когда начнёт он душу греть,
Давно уставшего уж тела.
Когда в борьбе забыто дело.
В изнеможении лежишь,
Не отдыхаешь и не спишь.

Убийца целится, он знает,
Ему ни что не угрожает…
А ты стоишь, стоишь и ждёшь,
Последний миг, что ты живёшь.
И пред тобою пролетает,
В мгновенье жизнь, вся жизнь твоя…
Когда ты ползал там в Тарханах
И на ногах не мог ходить,
И в синяках и в старых ранах
Впервые  начал жизнь любить.
И понимать, что ты обязан,
Любимой бабушке своей.
И жизнь готов за неё сразу,
Отдать, коль ты ей всех родней.
И мать свою, хоть ты не помнил,
Но ведь она была, была.
И планы с бабушкою строил,
Она тебя всёж родила.
Отец с тобою жил в разлуке,
Упрёки нёс всю жизнь свою…
И хоть испытывал он муки,
Оберегал душу твою.               
Спасибо бабушке за отпуск,
За краткий отпуск в Петербург…
Но опекаемый, пусть жёстко,
Тут до веселья недосуг.
Но царём,  отставка отвергалась,
Холёной царскою рукой…
Лишь то поэту разрешалось,
За что мог сгинуть с головой.
Назад в полк разве не заедешь,
В любимый город Пятигорск…
Галопом расстоянье режешь,
От смерти, хоть на волосок.

Да бабушка тебя любила,
Тебе готова всё отдать…
Но всё же и она забыла,
Что ты уж начал понимать;
Что ты поэт, а не поручик,
Пусть и гвардейского полка…
И жизнь тебя потом проучит,
Царя всесильная рука.
Другого ждать не приходилось,
Вор видит вора вдалеке
И крепостничество глумилось,
Найдя защиту в седоке.
Ведь не дрожал Мартынов целясь,
Он не под пулею стоял
И мне спросить вновь захотелось,
Зачем ты вверх Миша стрелял?

Стою у ног я Машука,
На месте той страшной дуэли…
Вверх поднимается рука:
Куда, куда люди глядели,
Кого, кого дали убивать
И дали честь кому спасать?!
И ты Машук, седой измятый,
Всё видел, слышал дурень старый,
Кого решили убивать
И ты не мог руки поднять…
Руки надменного убийцы!
Остановить тот страшный миг,
Который сам тогда постиг.
Поэта ты качал младенцем,
Лечил его водой своей
И обтирал худое тельце,
Пушистой порослью своей.
Он полюбил тебя Машук,
Большою страстною любовью…
Тебе он отдал тепло рук,
Тепло души своею кровью.               

 Молись Мартынов, покаянье
В неделю раз царь покарал…
Сатрап такое наказанье,
Убийце гения избрал.

Нет, ты не умер наш поэт,
Любовь России благодарной,
Затмила тот весь мрачный свет
И лик царей, царей бездарных.

Пологий склон горы Машук,
Бештау лоб крутой и скалы…               
Пожатье двух огромных рук,
Твой прах навечно укачали.
Бросаю я, упрёк тем предкам,
Системы царской, тех времён
И исполнителям, подонкам,
Для коих тупость, есть закон.

Твой гений Миша не угаснет,
Он будет вечно жить в сердцах…
Ты будешь жить в рассказах гласных,
В народе жить, в его устах.
                1974.Н.Старыгин, г.Самара.