***

душа   - туннель
проложенный сквозь скалу в другой мир
и я стоя спиной к туннелю чувствую сквозняк потусторонность

слепые с дощечками на лицах

я сделаю себе наколку 451 пор фаренгейту
чтобы не забывать текучее медное жучье расплавленное
наслаждение жечь книги жечь что-то настоящее

что если слезы как бамбуковый дождик в прихожей
ты к ним привыкаешь что
если появится истина
её никто не увидит, не заметит даму с горностаем среди толпы
- дура с ручной крысой, отойди в сторону!

Стихотворение
бабочка в возрасте одной страницы
сгорает дотла и шелковый пепел
в отчаянии сжимает шелковые кулаки как химера
жизнь - стишок написанный над бездной
и прошлое  как конница кентавров отрезает путь в будущее


человек с собакой в заснеженном поле
вспоминаю как над столом, покрытом белой простынею
вычесывала волосы бабушка в поисках  вшей
а затем  давила ногтем и показывала галеру на веслах распятую

грузовик с песком - точно из-под ремня выпирал толстый желтый живот
с горы спускался трамвай – сороконожка с человеческим лицом

утренние газеты как еще теплый выкидыш
современного мира  и краска еще свежа еще пачкается
как черника свинцовая  так  охотнику приятно
промывать в ручье свежий скальп  снятый с врага

Меня вдохновляет осенняя луна
слепая девушка на табуретки
выкручивает  перегоревшую лампочку
желтый окорок парадокса
или вот вдохновляет мусорщик в ядовито оранжевом жакете
накалывает обертки и кулечки на  подобие лыжной палки
такой вот слегка умалишенный тореадор
на фоне ноябрьских  пейзаже
меня вдохновляет любое движение жизни
черта Унылая пора очей очарование,
мне нравится. таков мой характер, что никогда не ставлю !
восклицательный знак как полицейская дубинка
хочется в шутку ударить мысль
предложение, строку по затылку.

погожий осенний день как новенькие горчичники
скрепленные  не промоченные  дождем
такой дни прикладываешь к груди даже если все хорошо
и становится еще лучше словно счастье поднимается на этажерку
зачем-то взбирается на холм или дерево
все ему мало  мы можем откладывать счастье
как молекулы жира в душе  и есть прямо толстяки счастья
на самом деле несчастные жующие батончики
шоколадные и печенье  чтобы пополноить запас счастья
мне это не нужно я счастлив прозрачно налегке
как  невидимка марафрнец только шорты
и футболка с номером рождения

вот древний домик врос в землю
щели окна По-старинке забиты ватой на зиму
мыльная пена в ушах после бритья

в троянской пустоте мир расцветает коридорами и дорогами
чудо-цветок и мне хочет пойти по каждой  но для каждой дороги
нужна отдельная жизнь где же мне их взять миллиарды
однажды у меня будет столько жизней
сколько я захочу себе позволить
и баскетбольное кольцо на спящей площадке ночью
ловит звезды как безумная женщина с дырявой авоськой
но иногда на меня  надвигается цунами запертых дверей
молчаливых дверей запретных бронированных вороньем
я хочу разорваться как осколочное сознание
после таких настроений останется пустыня из разнообразных ключей
словно кто-то лущил железных, латунных, стальных раков
ржавая  высыхающая река как заживающая рана
стягивается неровностями
и ночь как хулиганка стреляется
бронзовыми изумрудными жуками машин из рогаток дорог
метив в глаз фонарю  я счастлив беглец
радуется  каждому глотку воздуха  а она сидит
задумавшись отрывает занозы от розы  кастрирует цветок
и через пять минут это не цветок
а евнух стерилизованная  красота
красный лев с вырванными клыками
 старик
неприятной наружности и с клыкастыми бровями

Осторожнее, смотри не урони -
чувство города, как стеклянный аквариум,
а внутри машины проплывают как рыбы а люди улитки
и страшила где вместо игл из головы
торчат афоризмы мой
террариум в райском саду
моя исповедь шиферный гвозди
в картонной упаковке
ее волосы словно  черные
цветы на желтых скалах лица
гладких скулах  и твои глаза планетарий
по в котором я вижу неизведанные дали
толстая кошка соседская перекормленная похожая на тюленя
сколько людей столько и объедков реальности
сколько людей столько и осколков бога
но смерть одна как издатель, что изучает рукопись твоей жизни
и вдруг - хорошо, напечатаем, а ты не рад.

Что я сделал с тобой,  скольких радостных дней я лишил нас.
Евнухи повседневности натирают маслами бледный жир боков
плавники семейной жизни. 
Так и хочется проткнуть спицей толстую кожу
молчания на кухне с пупырышками сериала из потолка-телевизора.
Иногда наши судьбы сплетаются как борцы сумо, 
иногда толкаются  натянутыми блестящими животами.
Извини, затоптал  твой укроп, твоих лилипутов,
избивающих жука ногами.
Это только волны из прилива.  Стихотворного вдохновения.
Артезианская скважина для ленивого дурака.
Ну, всё! К такой-то матери!  Хочу осень и океан.
Кусок осеннего пляжа,  клочок грязного ощетинившегося песка
и пенистые холодные волны  - небо парило ноги
в тазике с горячей водой и горчицей,
но вода остыла, а кожа взбугрилась, пошла трещинами, побелела местами. 
Бери и делай педикюр облакам. Вот она
ахиллесова пята жизни.  Счастье, как сладкая слепота,
как скользкий поцелуй змеи,
превращающей тебя изнутри в сборище
 каменных девочек и мальчиков  с крупными  бельмами глаз.

ночной город
кидает звездное небо на лопатки как борец в неоновом трико
так что город оказывается сверху
ты все хочешь поломать ноги моей судьбе
мизэри как же тебе не стыдно а
как мы катались верхом на лошадях вокруг озера
и озеро точно оттягивало веко попала соринка
кулилия кусоке пенопласта дети на катамаране
а мы словно призраки из 19 века ехали дальше
чувствуя себя второэтажным

но не может же все быть так каторга для поездов
 полупытых с векчными пассаджирами 
 тоннель с миллиардами рельсовый путей
 проложенных как отверстия в мясорубки сне
 иногда прозрачны иногдап тиемны
 ты видишь кто рядом моржешь перепрыгнуть
 рискнуть в поезд к ней  расшибиться в мясную птицу
 искусство как осыпавшаяся стена в другой мир
 в китайской стене глупой реальности
 и эти обломки так велики ИА догадки т
 ак сказхочны страшны и непредсказуемы

смотрю на зимнее утро с крыльца
левая часть двора онемела как после инсульта
заносами снежными
белоснежный пейзаж
груды сохнущих полотенец на морозе
ребенок  ногой   катает черенок от лопаты по асфальту
перекатывает зубочистку по нижней губе
некое божество скуки воплотившееся на миг в этот пейзаж
сколько раз я говорил пока человека
зная что мы видим друг друга в последний раз
прелести жизни ее маленькая импровизация
один прием из несколько семи миллиардов
  или спущенный бассейн с  опавшими листьями
и оберткой от мороженого  - пещера ветра
куда саблезубый зверь сносит добычу   
сейф со скелетом
или как ожидая тренировки дзю до мы игрались
в ножиком раскладным в морской бой
енще черт знает во что  а земля терепела неас
как лефвиаман царпаины иова ходящего по спине
словно знает что рано или поздно поглотит нас
и не прийдет господь на помощь  ни тренер

Солнечный свет, словно слепой испанский мальчик,
который торгует лотерейными билетами на углу.

На зимней планете не осталось  людей.
Закончился "хомо сапиенс", как мой флакон «хром»
Гудят черные зернистые воронки под снегом.
в пустых вагонах метро
Среди пластиковых сидушек и рекламных плакатов
вибрируют туннели внутренних миров.

прожитые годы лесенка букв в записной книжке
а ю юность на г глупость впрочем глупость на любой букву
на любой вкус птицы
на ветках карандашные пометки на полях
их ластиком сотрет  силивовый вечер
середина ноября как тонкие шрам посредине лба
мы под простыней как последние жители помпеии
только одно дыхание на двоих внутри пустота
подними простынь нет ничего   
длень истеакет как ультиматум
смерти время вышло  чума звездной тьмы окутывает  пространства
электричество вытесняет звезды
как  автомобили в свое время выдавили лошадей
в свое времячайки у причала как угри на носу океана
привет Яна
раздражат привлекают внимание  ты заложник у жизни
но никто не спешит нести выкуп
и к старости понимаешь что никто не придет



Я не то, чтобы устал расти, просто чувствую потолок.
Молчу, крепко сжимаю губы, как плоскогубцы.
 острый крючок  впился в мозг.
Ничего нельзя не изменить …  Да брось ты! Чушь.
Нет пророков в своем отечестве,
но если твое отечество – планета Земля?
но где же моя жизнь это не мания но туман
зимнее утру как детская маска волка с утренника
не помещается на твоем лице ты
чувствуешь что вырос из времени
думаешь о смерти  пристегиваешь ремень безопасности в саморлете
который падает в бездну читаешь книгу смотришь фильм
лезешь под юбку девицы  как мышеловка в сыр
жизнь лопнет как мыльный пузырь и никто не заметит
ребенок побежит дальше теряя незастегнуты сландали спадают с ног
ты как пуля отлиьая из свинца по форме венеры милоской
не под ходишь ни порд один стандларт под резьебу эпохи
где то ребро из которого клонировали меня
тебя признают негодным к счастливой жизни
к выстрелу в  тире судьбы я пишу стихи
выпускаю шасмии как кошка бесшумно когти
но подо мной пустота пустота вокруг  аура попугая рекламы на том углкуу
из тысячс твоих я выживают единицы
и хочу от текбя отделиться отмеджеваться
ты выходишь из море на коже поблескивает соль
как разводы от порошка на одежды
и есть надежда надежда как негр с в зеркальный очках
и приплюснутым носом
не хочу превращаться в потолок
чтобы в меня однажды уперся головой
какое нибудь дарование любая мотивация хороша
тянется к звездному небу как длиношеий динозавр
лдаже если шея начнет гудеть и трещать под собственным весом
тогда я буду мсечтать и снова писать отращу крылья
как  развязаня смиритиельная рубашка как мутант
подниму чсебя за шиворот
как дождь поднимает сам себя





Осень дрожит рыже-бурым, шелковым крупом:
кобылу октября одолевают слепни.
Мир устал быть жестоким, как прежде.  Жестокость мира
переходит из количества в новое качество.
Жестокость потемнела, как дерево старой галеры.
Жестокость увидела отражение клоуна в гильотине,
жестокость что-то хочет сказать,
но огромные клыки мешают говорить.


История человечества, как школьная доска,
покрытая разводами и царпапинами, шрамами формул и слов,
мел цвета крови - обычное явление для истории.

Вот так беру себя в руки, как голубя в авоське,
И иду на встречу миру, гость из Ковчега.
А тебя поджидает в хвощах живодер с берданкой.
Целит в глаз.
Люди не понимают, шарахаются, но я не опасен,
словно рифовая акула:  занимайся своми делами,
существо с  и ластами.



Это не одиночество, это око творчества.
Просторные миры-пещеры из мешковины
с горением свечи внутри  и трехтомником Даля,
и невозможно уснуть "ни дня без строчки"
так как луна за окном скворчит  в синей тишине,
точно кусок сала на сковороде.
и зимние поля на задворках эпохи
как снежные не электрические скаты
жало спрятал в яру
---------------------------------------------------------















--------------------------------------------------------

+
как же мне нащупать границу между  собой и тобой
собой и целым миром как происходит это слияние душ 
как ведут себя картины ночью в лувре
когда на них никто не смотрит  они расслабляются
как кони как манекенщицы проходившие целый день
на высоких желтых каблуках гладкие икры сводит судорогой
какая-то часть ночи принадлежит только нам 
когда касаешься территории черной дыры
 тебя точено слегка бьет током  все люди стремятся к счастью
как пузырьки со дна бокала шампанского  к слепоте кислорода насыщенной 
ты чем то задумываешь слышу шорох идей в твоей голове
словно кто-то ухоженным ногтем расправляет фольгу от шоколадки
делает из свинцовых морщин зеркальный  путь 
напряжен держу крыло бабочки в плоскогубцах 
эта стая грачей как экономка со связкой ключей  на пояске 
но ни одним невозможно открыть небо оно заперто 
оно создавалось для громадных драконов и ангелов
а сейчас заперто как летняя стеклянная кухня с французскими окнами
 и только осень отражается в стеклах  как девчушка с ручной белкой 
 я смотрю как голуби свили гнездо у нас  на Массандре 
и понимаю что кому-то я мешаю кто-то боится нас
и правильно делает  разум как ядерный реактор   
разрушает все чего касается кроме мутантов плодит мутантов   
 полупустая
бухта с тремпелями кораблей паруса свернуты  как рулоны обоев
 каждый человек напоминает кого-то
так устроена игра в человечество  сквозь одно видны все миллионы
что бы и будут  пять недель как букет длинных роз 
если дать их ребенку то он посмотрит на них сверху вниз
ночной переулок как  немолодая шлюха в лаковых ботфортах до коленей
вот шрам от велосипеда из детства а это ну его в бессловесность   
садишься в машину надеваешь седло на слепого чернейшего дракона
и взлетаешь сквозь коридоры слепоты 
так находишь ключ от ее квартиры затерявшийся
в  джунглях темных переулках вещей  кремневый наконечник стрелы 
любуешься им когда-то он пробил твое сердце 
как красный самовар из прочнейших жил  если что
поставь мне письменный стол у жерла потухшего вулкана
чтобы я доверял ему сел к пропасти жерлу спиной
и смотрел на мир  бывшей огненной стезей
где начинаюсь я и кончаешься где этот момент среза 
это новое чувство без тебя вставляешь чистый лист в печатную машину 
прогоняешь его туда сюда настраиваешь прицел первой буквы
 ну а что мне писать короткие морды мгновений 
оседлать душу быть легким и мелким как жокей
чтобы прийти первым  к стихотворению  беззвучный крик
словно кто-то стиплером сшил мои губы  молчание мычание 
я позволяю себе как стакан виски перед камином
горящим укрытый пледом из ключиц всех моих женщин 
которых я целовал в шеи ни больше ни меньше 
годы отрастают появляются медленно как цифры выигрышной лоттореи
и ты их сравниваешь с ощущеньем внутри есть шанс что-то выиграть 
или бумажный дракон-калека скомканный летит в урну рассвета
полную  кривогубых окурков  мальчишка ударил молотком
по апельсину его оранжевый зернистый крик
пахнущий мылом разлет кожи брызги острые плоти 
вот он раздавленный миг  что щуришься точно эпидемия ящура
я тебя не боюсь


+
  этот солнечный день как трон
к которому провели двести двадцать
и никто не решиться взобраться  на эту вершину
пепел коснется своими шелковыми пальцами тебя как ребенок в толпе 
представь любой скелет – это проекция тебя самого 
деревья – разросшиеся ноты до ре ми
весь мир предлагает тебя себе оседлай меня
как ковбой на родео но сколько секунд ты продержишься на вершине
секунеды славы и гениальности озарения  каждый раз 
ты вырастаешь из трона как из тесной джинсовой куртки
и руки торчат из рукавов как палки ветки снеговика 
ты хочешь удержаться на вершине но вершина всегда растет
 а ты или сползаешь и пытаешь догнать ускользающие сани с лайками
пустые сани где еще день назад ты сидело  и правил движеньем   
твое бездействие – разновидность смерти 
легкой формы неподжвижности прозрачности лишай прозрачности   
все твои победы и успехи попытки бросить якорь в облака –
шрамы успезха везения они украшают но только действующего бойца
 помнишь ты ложился на песок под трехметровые волны
они засасывали тебя как пылесосы и ты вскакивал и бежал
из последних сил пока волна не настигала тебя вбивала как сваю в песок
расцарапанные колени и грудь   плавки полные 
словно весь прокрытый соленой слюной океана
так и прошлое бежит за тобой чтобы накрыть тебя
но ты уворачиваешься хватаешься за веревку совершенства соломинку
но устанешь ли остановишься сдашься смиришься   
пловцы в не застывшем холодце это пришла весна
и девочки в прозрачные от чулок прыгают по хлябям
беги кролик беги пиши дима пиши  иногда же тебе удается остановить время –
время всего мира – точно выйти из класса помнишь –
минут десять было 2.36 ночи пока ты наслаждался тремя стихотворениями
перуанского поэта  никогда не опускай крылья особенно голову
 ноги и руки  ведьма рыжая с рукой в гипсу жадно пьет шампанского из бокала
громадного что твоя голова  белка скачет с дерева
не гнушаясь водопроводными трубами.  Не чурайся быть гениальным.
 Хотел бы я посмотреть как задувает свечи человек
который делает парусники – мачты паруса подгоняет снасти 
как хирург касается дочки целуя в лоб и поднимая одеяло 
 как дантист читает войну и мир – это же жутко интересно не пресно
путешествовать в чужие миры  пивная на улица как мошонка
города с мочевыми пузырями ры глядящими мфутбол на плазме


+

Жизнь ползет медленно, как полосатая улитка.
Тянет за тросы, турусы и за крепкие волосы
целый мир.  Намотанный на рожки. 
Медленно тащит за собой целые города, континенты.
Оставляет позади клейкие следы человечков во времени –
кривые информационные потеки,
иногда  ярко-цветные, но чаще - серо-зеленые,  как если провести
нежно пальцем изнутри компьютерной программы -
по щекотной тонкой спине из символов и цифр.
И даже экран замурлычет.  Мы как бурлаки на засохшей, точно  краска,  Волге
с той лишь разницей, что это нас тянет мускулистая баржа, 
а мы волочемся по песку,  оставляем борозды от пяток.
В купели свежего пота пересчитываем медяки.
Иногда же чувствуем себя свободными.
Призраки на мотороллерах
куражатся посреди древнего Рима.
Едим варенную сонную репу Репина и делаем зарисовки
из собственной жизни.  Взбиваем свои глаза миксером,
как белок с сахаром –
гоголь-моголь впечатлений.
Это не стих, а история из жизни  птиц,
 чаек или голубей,
летящих задом наперед, точно брассом – воздушная дисциплина. 
Перед глазами всегда червячок прошедшего -
жирный вкусный.  Несуществующий. 
Манит кольцами на восклицательном знаке.
Извивается лощенный стриптизер воспоминаний – вместо сосков –
черные вогнутые раны
метрополитена.  Пьем горячий  чай с любимой бабушкой
из спутниковой антенны, как из блюдца. 
Настраиваю душу, как рояль, для выхода в ничто.
В города,  украшенные каменными горгульями, голотуриями и углами.
Если из меня выжать всю воду, весь бред, всё нутро и в себе брожение.
Останется костюм супермена.   Только S на красном фоне 
мгновения.
Внутреннее извращение или чувство великого человека, прорастающего во вне,
как дерево сквозь трещину в стене картинной галереи.
s  - сволочь ты добавишь, когда вспомнишь всё скопом .
Же ты (наоборот) - ты же хочешь сохраниться здесь?
Вырезала в детстве статьи и фотки из газет, вклеивала их в тетрадь
тетрадь толстела, объевшись пироженных с пва. 
А душа все так же хочет найти себя,
обрести очертания, лицо,  выйти девой – переливающейся, прекрасной,
перламутровой, пуленепробиваемой
из моря - от моря оторвавшись.  Без последышей, волн, пуповин.
А улитка тащит все это – церковь,  верхушку лысого тополя над зданием 
(ирокез каменного истукана)  снова прорвало воду, снова ЖЭК ведет
массонские работы - люди в касках и ярких жилетах.
Все окутанно тайной.
А я несусь к клавиатуре - супермен - и слова идут горлом - кровью вещей.
И ворон за окном важно ходит туда-сюда
по пластиковому подоконнику. Останавливается,
наклоняет глаз, как таз, 
и картаво, но  отчетливо кричит: Пастернак, Пастернак…










--------------------------------------------------------