10. 01. 1992

Ой, мамочка,тяжко
жить на свете белом.
Ой уже невмоготу
быть тем захуделым,
что всегда под гнётом,
под чужой рукою,
под пристальным взглядом.
Пот всегда рекою
и от дум негожих,
и от дел нелюбых.
Ой, мамочка, больно
слышать брани грубых.
Грубых неотёсанных,
в жизни задубелых
бессердечных, бессовестных,
средь немощных смелых.
Ой, мамочка, холодно
от дум не весёлых.
Ох, родная, голодно
средь нищих, да голых.
Холодно от стужи,
от мглы без просвета.
От того, что тужит,
в мрак страна одета.
Голодно от немощи
сводов да законов,
а ещё от сволочи
свыкшей до поклонов,
что сидит и ныне
на высшей ступени,
а закон в корзине
тянется от лени.
Тянется, зевает,
да хрустит бумагой.
Ох, мамочка, горько
быть всегда бродягой.
Без отчего дома,
очага родного,
без тепла, без ласки,
средь люда дурного,
что как я бродяжит
по стране великой.
Ведь закон бумажит,
жизнь течёт безликой,
потому что рода,
племени не знают
те, что от народа
законы слагают.
Пишут те законы лишь
лишь себе в угоду,
а от них все стоны,
да пусты загоны.
Пустеют загоны,
пустеют кормушки.
Зато льются звоны
от большой пирушки.
Ой, мамочка, стыдно
брать те подоянья,
что как цыган делит,
волчья их компанья.
Всех пересчитают,
потом перемножат.
Списки составляют,
на свой зуб положат.
Да ещё смеются
с голубых экранов,
что ловко дурачат
заморских болванов.
Ой, мамочка, страшно
жить в стране великой.
И талантами богатой,
и почти безликой.
Нет лица родного.
Все на доллар метят.
Думают, что в рае божьем
их с почетом встретят.
А все те поленья,
что рублём зовутся,
пусть несут до тленья,
те, что жизнь всю гнутся.
Ох, мамочка, ох,родная,
как же жить без ласки.
Без родного баюканья,
да без тихой сказки.
Ухмыльнутся люди глядя
на горькие строки.
Только где им сладким взяться
в этой сутолоке.