Суматоха

В начале была тишина, ибо большую часть пути Учитель пребывал в молчании и стремился к уединению, насколько это было возможно в вагоне электрического поезда либо в кузове битком набитого крупнорогатым скотом грузовика. Пока мы не пересекли великую татарскую реку Идель, все шло как по маслу. Но уже на одном из перегонов неподалеку от Оренбурга Папу в первый раз поколотили какие-то обкуренные аборигены. Мы, его ученики, ничем не могли облегчить его страданий. Впрочем, и не пытались. Поскольку Учитель наш проповедовал идеи вселенского непротивленства и абсолютного похуизма. Мы спервоначала не знали даже, куда и зачем едем. Впрочем, под Оренбургом Учителю досталось не так уж сильно. Гораздо труднее ему пришлось потом, уже возле Кзыл-Орды, когда его чуть было не сняли с поезда за безбилетный проезд (что для великой утешительницы вдов и сирот - «Казак Темир Жолы» (Казахская Железная Дорога) практически исключено). Папача счёл инцидент чрезвычайно полезным в кармическо-педагогическом смысле, и когда мы словно заговорщики встретились в чахлом привокзальном скверике станции Туркестан, он за импровизированным «шведским столом», состоявшим из двух буханок пересоленного железнодорожного хлеба на всю нашу оголодавшую шарагу и битых арбузов, выклянченных у местных торговцев, прочёл импровизированную проповедь на эту тему.

…А на задворках чимкентского автовокзала его чуть было не убила местная шпана, порезав ножом кисть и предплечье правой руки, которой он, видимо, пытался защищаться. Первопричина избиения осталась невыясненной, быть может, Папик просто не слишком вежливо попросил у кого-нибудь денег на хлеб, или на него нашло вдохновение, и он принялся публично выяснять сходства и различия глагольных форм казахского и узбекского языков, приправляя лекцию доброй порцией изысканного матерка. По сведениям людей бывалых, заниматься сравнительным языкознанием и наукой вообще в Средней Азии - дело небезопасное… Кто знает, что послужило поводом для физического полуизнасилования нашего Спасителя чернодушными грешниками-язычниками, да так ли уж важно это?.. Была бы голова на плечах, а уж дубинка для неё у любого мента найдётся. Материк Евразия - один из самых серьёзных кругов Ада.

Еще дома, в родных пенатах любимого Краснозалупинска, Учитель говорил нам, в особенности обращаясь к новообращённой квазипослушнице - герле Суматохе: «Кумфликт, то бишь инцендент суть великая школа мысли! Не тебя бьют то самое темное и насильственное в тебе самом проявляется таким макаром, деточка! Что думаешь, раз я Учитель, так меня не бьют? А с Иисусом что сделали?.. Бьют, значит не очистился я от прилежащей скверны. И не очищусь, пока хоть капля ее на земном плане бытийствует! Тут думать надо, милочка! Это тебе не морзянку на клиторе выстукивать! То-то же, фафа!»

Подробностей всех железнодорожных несчастий нашего доморощенного гуру я не знаю. Поскольку в те дни я надъопытным путём постигал одно из главных правил похуистического общежития: моя хата с краю. Мне известны лишь факты, почерпнутые из досужих бесед в среде учеников. Мое послушание в тот период заключалось в медитации на линию горизонта и служении Учителю в качестве предохранителя и смотрителя благорастворения воздухов в пределах его ауры. Если кто не понял, поясню: я не должен был путаться под «лотосными стопами» у руководителя нашей маленькой общины, а во время трапез на природе на мне лежала непыльная обязанность не подпускать летающих насекомых к телу проповедника. Хотя должность моя была номинальной, и Учитель обычно сам справлялся с мухотой, не дозволяя мне шлёпать малую авиацию свёрнутой в трубочку газетой Н-ского района под названием «Ленинская мысль». Гуру нравилось, как он утверждал, «слушать пение стрекоз»…

Будучи происхождения тёмного и неродовитого, Учитель питал слабость к урождённым интеллигентам, считая их солью земли, надеждой мира и уж точно - истинной аристократией духа вообще и похуизма в частности. Это проявлялось из его души в виде фразы, которую он любил повторять: «Вот вы, интеллигенция, - культурные люди, даже, я слышал, зад подтираете! А я рабом родился, в рабской семье неграмотных трудящихся Востока».

…Когда Учитель узнал, что я учился некогда на историческом факультете областного педагогического института, он сразу же назначил меня старшим евангелистом коммуны и своим преемником на случай смерти. С тех пор я стал пользоваться в ашраме всеобщей любовью и уважением, поскольку многотрудная и ответственная должность Учителя не служила в среде трансцендентальных похуистов предметом ничьих карьеристских устремлений. Немного сыщется охотников возглавить колонну, идущую прямиком в газовую камеру. Знакомый чувак из подмосковного (они коллективно млекопитаются где-то в окрестностях города Звенигорода под тираническим руководством некой Матери Малики Деви - престарелой садистки, одержимой манией величия) ашрама Свободной Любви сообщил мне как бы между прочим, что Махмуд Мингалиевич (так звали нашего Учителя в миру) безнадёжно болен неизлечимой и к тому же позорной болезнью. Так это или нет, я не знаю. Он ничего не говорил такого о драгоценном своём здоровье. Да и, говоря по правде, кроме хронического алкоголизма, астигматизма, небольшой врождённой хромоты и постоянно сломанных рёбер, никаких отклонений от нормы у Пупсика я не заметил…

…Суматоха, рыженькая девица из Подмосковья, в недавнем прошлом беглянка из благополучной семьи, «травоядная» наркоманка в стадии лёгкой зависимости и недавняя бессистемная автостопщица, отвлекла меня от медитации, впившись зубами в мое тщедушное грязное колено, как в спелое яблоко. Я стукнул её легонько желтоватой пластмассовой рукоятью парасольки по холёной нежной шейке, богатой родинками. Вышло это машинально. Её эмоциональная речь вернула меня из религиозного транса в пыльно-удушливый гнусный мир пассажирского поезда «Москва-Бишкек», с оглушительным лязгом и скрежетом несшегося по холмистой казахской степи. Степь да степь кругом, путь далёк лежит, в той степи глухой замерзал верблюд. Какой казах не любит быстрой езды? Тяжелые грязные междувагонные двери со скрипом открывались и захлопывались. Время от времени через тамбур в шлейфе туалетных благоуханий проходили туда и обратно разнообразные маловменяемые припоездные гомо сапиенсы.

Девушка пыталась перекричать грохот вагонных колес:
- На станции Туркестан я раздобыла селедку настоящую а он говорит с идиотской ухмылкой когда поезд тронулся истинно истинно говорю тебе эта рыба украдена ты забыла деточка заповедь не укради и не судим будешь представляешь взял и выбросил ее из тамбура в окно я не ела три дня а он вообще в Актюбинске чай последний раз пил пидарас лучше бы мне селедку отдал вот мудила разве в том состоит правда чтобы позволять всем бить тебя?..

…В эту минуту на далёком холме впереди по ходу состава показались несколько нефтяных цистерн (они ещё как-то по-научному называются, одно время я помнил да забыл за ненадобностью), похожих на гигантские консервные банки, залитые чёрным сургучом. Весьма напоминало декорации фильма «Белое солнце пустыни». Из-за склона невысокого холма спокойно и неожиданно, как дар Божий, выплыл край спокойного озера с водой фантастически голубого, почти купоросного цвета.

- Смотри, смотри! - закричала Суматоха, указывая маленькой грязной рукой на купоросное чудо. - Это моё любимое место. Когда я жила с Чайником (сейчас он «сидит»), мы дважды в месяц мотали в Чу за «травой» и «пластилином». Я это место навсегда запомнила… Классное место. Так и хочется спрыгнуть с поезда, пожить тут на природе, искупаться… Если поискать, и здесь «траву» можно найти… Она не такая, как в Долине, но всё равно, пыхать можно, «джуйс» варить… Романтика, да?… Слушай, а давай свалим от наших… Вдвоём будем жить, где-нибудь в тёплом среднеазиатском городке тихом. Тихо будем так жить, книжки хорошие читать, гулять, на природе любовью заниматься… Тебя на работу непыльную устроим, ну, в любом городишке ведь газета найдётся. А я буду дома кроликов-куриц разводить… Ребёночка тебе рожу… если захочешь… А нет - так и без детей обойдёмся… Мне всё равно… Наверное, в этом озере рыба не водится… Оно мёртвое…

Я склонился к самой шейке девушки, намереваясь, как пишут в гениальных романах, «с благоговением облобызать островок нежной плоти», и почуял исходивший от Суматохи слабый запашок маринованной рыбы. «Зачем она лжет?» подумал я, и от этого мне еще больше захотелось поцеловать ее. Я не мог объяснить себе, почему мне так нравится эта рыжая лгунья. Видимо, она тоже что-то почувствовала. Женщину, к тому же, товарища по трансцендентальной секте, трудно обмануть. Частые занятия медитацией под руководством опытного наставника способны развить интуицию человека до немыслимых пределов. Пытаясь справиться с охватившим меня чувством растерянности, я разлепил растрескавшиеся от сильной жажды губы и стал что-то говорить, не заботясь о том, слышит ли она мой монолог:
- Некогда я уже жил в таком тихом тёплом азиатском городке. Его название означало день недели. Я был уроженцем этих мест в четвёртом поколении. У меня было много родственников и друзей. В этом городе меня знали. Мне никогда там не было скучно. Я мечтал о тихом семейном счастье и пытался получить максимум кайфа от занятий бытом. И Бог подарил мне всё, о чём я мечтал. У меня была хорошая работа, престижная, интересная и перспективная. Жена любимая. Женщина женского пола. Ребёнок был у нас. Квартира однокомнатная, отдельная. Правда, «Хрущёвка», но надо же с чего-то начинать… Санузел раздельный. Унитаз с промывом. Телевизор «Рекорд» чёрно-белый. Холодильник «Саратов-2». Стиральная машина «Сибирь» с центрифугой для отжима белья. Ванна, правда, сидячая, но зато в нашем районе почти никогда не бывало перебоев с горячей водой. Я жил на улице Маяковского. Интересно, почему улицам советских городов присваивали имена самоубийц, террористов и просто психически больных людей? Вы никогда об этом не задумывались?.. Ах, да, ведь чем ущербнее идея, тем ущербнее её претворители… Я получал 400 советских рублей. Это считалось большой зарплатой для «молодого специалиста», коим я был. Я принадлежал к классу творческой интеллигенции и был желанным гостем в лучших домах города. Я пил коньяк и был завсегдатаем бара в самой лучшей гостинице, куда селили иностранцев. Там так хорошо думалось и писалось под грохот плохой музыки… По-видимому, меня ожидало блестящее будущее. На ниве журналистики, литературы, искусства, административной деятельности - теперь это не важно. Я был готов к этому. Я не боялся изобилия, свалившегося на меня. Всё само шло в руки - от меня требовалось лишь одно: всегда улыбаться и идти по жизни с высоко поднятой головой… Но тогда я не знал одного из основополагающих принципов работы механизма материальной Вселенной: халява может продолжаться долго, но не вечно… А когда халява кончается, то в следующий миг кажется, что её никогда и не было… Где вы, Шопенгауэры, которые способны разжевать сей парадокс, густо приправив его собственными козявками?.. По-видимому, что-то произошло где-то там, на небесах… И вот я оказался здесь, полусумасшедший, с выжженным сердцем, с душою, покрытой толстым слоем реликтового льда. После пережитого ужаса, победить который мне помогли несколько лет беспробудного пьянства, а затем, после того, как надежда на скорую смерть иссякла, - ранний склероз и чтение запоем религиозно-мистической литературы. Я обнаружил себя, всё ещё нестарого, но уже седого и почти беззубого, в вонючем завшивленном рубище бедного странника без роду без племени, подобно многим детям моего родного города, который пал подобно Иерусалиму. В наказание за грехи многие. Бога мы забыли, но он нас не забыл. Мой главный грех звался гордыня. Я никогда не подавал нищим. И сам теперь прошу милостыню. И обречён скитаться до могилы… И… гнать самую тень мысли о постигшем меня горе… Свах-свах-свах! Свят-свят-свят!.. Я хорошо питался в возрасте 25 лет и имел секс с молодой красивой женой не менее 3-х раз в сутки. Те вдохновенные оргазмы я вспоминаю порой, подобно тому, как какой-нибудь спившийся режиссёр вспоминает о своих сценических триумфах… Или рок-музыкант мусолит в мыслях свои лучшие концерты. Подобно тому как старый конь при звуке боевой трубы… О-о-о, дружище Циммерман, уж он бы, душа родная, меня бы понял…

…Рыжая слипшаяся прядь раздвинулась, и из глубины сверкнул озорной искрящийся рыжий глаз, окруженный конопушками. Видимо, я тоже ей нравился. Она потянулась губами к моему забитому серными пробками уху:

- Хо-очешь?.. О-очень? вопрос был задан игривым интимным тоном женщины, владеющей силой. В исполнении многих женщин эти ужимки выглядели бы жалко, но давно не мытая хипушка была соблазнительна как Клеопатра. Интересно бы знать, чем эта рыжая курица столь властно и неумолимо притягивала меня к себе? Если бы она о чём-нибудь ещё спросила меня в этот миг, ну, предположим, люблю ли я селёдочку, я бы, вероятнее всего, кончил. Я был счастлив. Меня спасло моё татарское лицо, которому так удобно в нужный момент придать по-буддийски бесстрастное выражение. Судорожно сглотнув, я устремил воспаленные от пыли глаза на вихляющую линию горизонта.

- Права ты. Прав Учитель. И сельдь тоже по-своему права, хриплым от волнения голосом произнес я, и, пытаясь унять набухающую плоть, принялся скороговоркой читать про себя Маха-мантру. Вероятно, будды небесные очень потешались надо мною в эти мгновения. Но эффективность искренней молитвы общеизвестна. Понемногу стало отлегать.

Но обмануть ученицу великого мистика и опытную автостопщицу было делом безнадёжным. Суматоха вновь укусила меня в место прежнего укуса. На сей раз я стерпел, поскольку приказал себе крепко-накрепко задуматься об Учителе. «Трудно ему сейчас глотает пыль, привязав свое истерзанное тело телефонными проводами к вагонным осям, глохнет от стука колес и буксирных устройств, часто моргает от нестерпимого горячего ветра, начиненного песчаными метеоритами». Было бы очень жаль потерять Учителя в пути. Я вспомнил, как блестели его добрые карие глаза, когда он рассказывал нам про гигантских сомов-людоедов, что водятся в Иссык-куле. И еще про голубые и черные розы, украшающие в городе Пржевальске клумбу перед бывшим горкомом партии. Сам он в этой жизни не бывал в Киргизии, но мы верили ему. Чем ещё мы, слабые ученики, могли отблагодарить Учителя за его заботу о нас? Любовью и верой. А большего он от нас и не требовал. Ну разве что просил покормить его, что случалось редко. Он был продвинутый аскет. Месяцами мог обходиться без алкоголя и наркотиков. Общению же с «лицами женской национальности» с давних пор предпочитал высокое искусство мастурбации, которую величал, по древнеримской пословице, «верной спутницей зрелого мужа»…

Пока я таким образом медитировал, стараясь игнорировать издевательские ухаживания пропахшей селедкой сектантки, в тамбур вошли несколько молодых людей, по внешнему виду, это были потомки воинственных кочевников. Их лица несли на себе печать окончательного духовного вырождения и от них сильно пахло жжёной коноплей. Один из них протянул мне замусоленную самокрутку и, подмигнув узким глазом, нагло сказал:

- Пыхни, братан! Мы с твоей девчонкой немножко потанцуем. Ништяк, да? Без обид, братан-да-а-а?..

* Я, по малодушной привычке становиться вежливым и податливым с агрессивными и непредсказуемыми людьми, предательски принял самокрутку и затянулся.

* Я, по трансцендентальной привычке воспринимать вступление в контакт с хищным зверем как сигнал Господа «На молитву становись!», принял из рук скафандра Спящей Души послание Божие в форме самодельной сигареты и утвердился в мысли, что Господь вновь соблаговолил проверить мою профессиональную пригодность к легчайшему и радостному труду монаха.

Суматоха кинула на меня быстрый взгляд, в котором пошлый человек разглядел бы испуг и робкую надежду на то, что я не дам ее в обиду. Молча воспев почти восторженное «Ау-у-уммм-ма-ни-и-ир!..» (Hb7), я отвернулся к окну, чтобы осмыслить ситуацию, и, когда прокашлялся от едкого конопляного дыма, в тамбуре уже никого не было. Если бы я, уподобясь сказочному пионеру Пете, попробовал оградить девушку от обкурившихся приставал, меня бы могли зарезать. Или от****или бы - это уж точно. И в новой жизни мне пришлось бы вновь, подобно Сизифу, карабкаться (или ползти, родись я в форме черепахи) к самоосознанию, как говорится, back to Godhead. Помимо трусости, как могло бы показаться со стороны непосвящённому в таинства магии дебилу, я руководствовался в моём бездействии (вернее, НЕ-ДЕЛАНИИ, о котором, как о величайшем искусстве так много твердили арьяне всех времён и народов) самыми что ни на есть святыми побуждениями. Поступи я как «честный пионер», спасло в моём бездействии бы моё вмешательство её душу? Навряд ли. Как мудро подмечено в священных инструкциях братков-христиан, «что толку с того, что плоть спасёшь, а душу потеряешь». И как бы гнусно ни выглядела на первый взгляд «тамбурная трагедия» (а подобных происходит неисчислимое множество по всей Земле каждую минуту), верно оценить её смысл и качество мог любой начинающий ученик-подмастерье в нашей высококвалифицированной религиозной организации. Но увы, даже святой бхакта, укрепивший дух многолетним постом-тапасьей, ничуть не застрахован от всякого рода спонтанных эрекций. Укоренённый в моём подсознании звериный опыт выживания homo sapiens`a впрыснул в кровь тонну гормона агрессии и действия. Лишь «духовные бицепсы», «накачанные» в упорных занятиях медитацией и высшее ашрамное образование в науке лечебного применения продуктов сухой перегонки гашиша, удержали меня от ненужных движений. Искра боли, кольнувшая моё чуткое сердце, выдавала с головой мою любовь к девушке по имени Суматоха. Имел ли я право любить её для себя самого? Нет. Ведь я человек, предавшийся в руки Всевышнему. И плотское чувство влечения могло быть оправдано единственным высшим мотивом. Для чего нам с ней следует совокупиться? Не для того разве, чтобы на примере нашего брака в строгости, послушании и аскетизме воспитывались будущие поколения Ортодоксальных Похуистов? Мне лишь не достаёт терпения ждать часа, когда глупый рыжий глаз Суматохи озарится, наконец, всполохом религиозной мысли. Видимо, и сам я не готов к грядущему испытанию. Иначе бы попустил Господь всему ожидаемому случиться раньше. Что во власти моей? - Избегать искушений и противостоять им. Глупцы осуждают поступок одного ташкентского Гуру, убившего своего ученика, известного кинокаскадёра и мастера восточных боевых искусств (я был знаком с его вдовой). Значит, так было нужно. Секта, церковь - дело сурьёзное, товарищи. Вас туда за хрен никто не тащит… Однако, я уже различаю в тоне своих размышлений металлические нотки голоса будущего седовластного пресвитера небольшой, но крепкой секты… Номер мой 7. А цвет мой синий. А имя моё О Учитель Годен До: «Команда «газы!» была дана для всех!»

Стоит ли придавать значение глупым суматошкиным слёзкам? Женщины способны выделять влагу двух видов: либо мышкины слёзки, либо кошкины сопли… А юная аки муха-подёнка, Самое-Маленькое-Существо-Во-Всей-Пангалактике, Суматошка даже еще отнюдь не православная то бишь истинная похуистка-непротивленка. Она только учится. Горе мое и всей нашей секты луковое. Ситуации сексуального насилия над ней воспроизводятся с угрожающей периодичностью. После изнасилования её (как показалось невежественной Суматохе) бригадиром поезда и его помощниками (впрочем, они считали это обычной платой за безбилетный проезд) на перегоне Кузнецк-Сызрань, Учитель, тогда ещё на легальном положении ехавший в тамбуре между 5-ым и 6-ым вагонами, сумрачно заметил: «Это ей на пользу. Пусть учится. В конце концов должен настать момент, когда она перестанет бояться. Страх вот что ей мешает справиться с собой. Она пытается придумать препятствие там, где его нет.» «Может быть, перенесём курс её «обучения» на будущее?» с затаённою надеждой спросил я. Учитель сразил меня насмешливым глазом. «Понимаю тебя прекрасно. Кобель ты эдакий, что, жалко, что самочка не тебе достаётся?» И добавил уже серьёзно: «Разговоры в строю отставить! Не тебе, без пяти минут Замполиту, Поселковому Елдарю и Бую Пространства, пребывать в сомнениях и говорить такое! Всюду прёт из тебя жалость и мягкотелость. Эх ты, хухля-мухля сперматозоидная! Ты же в стройбате служил! Ты же курить умеешь! Борись с этим... В случае с девчонкой не только не препятствуй насилию, но сам старайся спровоцировать и даже, коль сочтёшь нужным, самочинно учинить насильственное насилие... Она сама тебе спасибо скажет. Потом. А когда скажет считай, всё поняла и приняла. Только после этого она будет иметь в коммуне право голоса. Только после этого мы все станем перед ней на колени, и отныне будем звать её Матерью и, пардон, на её неглиже «Шипром» пшикать. И не будет для всех нас авторитета высшего...»
…В негаданно наступившем одиночестве я принялся размышлять о том, сколь велик бывает диапазон кармических последствий в жизни обыденного человека. Спектр моих чувств к Суматохе был весьма широк. Я относился к ней и как к самке, и как к сестре, и как к другу. Учитель как-то сказал о ней: «капризное, но не смертельно хищное спецживотное для оказания материальных ласк». И запретил всем мужчинам-членам коммуны оказывать ей какое бы то ни было покровительство. «Она учится быть собой. И никто не имеет право лишать ее школы. Не делайте из нее жертву насилия!» изрек Учитель. Суматоха знала об этом, но я чувствовал, что она все же стремится обрести защиту, то есть стать жертвой. Брок в редкую минуту, когда от него отставала депруха (самый старый бармалей нашей общины, «плотно сидевший на травке» и чудом доживший до 38 (!) лет), говоривал Суматохе:

 «Ты из группы риска, это уж точно. К тебе без презерватива не подходи - бесполезно. Никакого в тебе уюта, никакой мало-мальски семейной переспективы. Да от тебя автостопом за 7 километров пахнет… Знаешь, как ты кончишь? Тебя изнасилуют и убьют. Или наоборот: сначала убьют, а потом трахнут!.. Эх, ты, дуренция, прошмандовочка смазливенькая! Да я в твои годы уже бороду брил на лобке! А годы - они у меня ого-го какие уже… До такого возраста даже генсеки не доживают…»

На что жизнерадостная, но затюканная сложными обстоятельствами «непотребной жизни» девушка отзывалась дежурной бляцкой шуткой:

«Я кончу как все курящие женщины - раком!» На что Брок принимался хихикать, в экстазе ударяя себя заскорузлой ручищей-лопатой по перемазанному соплями джинсовому колену, и восторженно орал:

«Ну надо же - такая молоденькая, а - с юмором! Не б..дь, а - передача «Аншлаг»!»

…Когда я не медитировал и не набирался умных слов от Учителя, я страстно желал близости с ней. И она была не против. Но меня останавливал страх ответственности. Я опасался, что после сближения не смогу относиться к ней по-прежнему как к остальным членам коммуны, то есть, принципиально похуистически. В пакгаузе на станции Поворино, где мы заторчали на неделю из-за проливных дождей и коротали время в неспешных беседах, я рассказал Учителю о моем затруднении. Он сказал:

«Ждешь от меня ответа? Но не дождешься. Мне просто безразлично это. Обсоси это сам. Дам лишь наводку на мысль: ты боишься, что перестанешь выглядеть в собственных глазах джентльменом? Тогда тебе нужно не учение в ашраме, а работа ночным сторожем в публичном доме. Причем, на первую зарплату купишь себе резиновую женщину, поскольку до живой ты ещё не дорос. Эх ты, педрило трансцендентное! С людьми работать надо, а не бояться их.»
Отношения с членами нашего ашрама и, в частности, с Суматохой, занимали мои раздумья во все время нашего пути из России на Юго-Восток, в Среднюю Азию. Где-то в глубине рассудка, я уже решил наверняка, что сойдусь с ней физически. Но случиться это должно в каком-нибудь святом живописном месте на горном перевале или на берегу быстрой реки, богатой форелями. Быть может, в присутствии всей секты. Очевидно, наша любовь будет обставлена как культовый обряд. Жертвоприношение. Как всегда и было в истории. Наш с Суматохой высокий обряд Топтания Цветка Невинности войдёт в священное писание нашего ашрама, и через годы после нашей смерти дети в религиозном экстазе будут благоговейно повторять бессмертные строки, описывающие Великую Любовь Великих Людей, отдавших себя на заклание ради счастья нашей планеты и Всего Прогрессивного Человечества… Будет написана хорошим художником картина, изображающая наш Акт. По мотивам плохонькой кодаковской фотографии, сделанной мыльницей бездарным Броком. Фотография станет каноном церкви. А негативу будут предавать мистическое чудодейственное значение.

«Я чувствую себя слабым для роли Учителя» сказал я наставнику, когда мы с ним лежали рядом на тюках со стекловатой на складе станции Поворино. «Значит, я в тебе не ошибся» сказал Без Имени. В тот день он отрёкся от имён, которые ему дали когда-то родители при попустительстве ЗАГСа Железнодорожного района, и повелел именовать его Безымянным. Так, казалось ему, легче преодолевать гордыньку.

«А с чего ты взял, что я твой Учитель? Всмотрись в меня попристальнее, внюхайся поострее перед тобою грязный и больной бродяга, бомж!.. Грёбаный в рот, ты погляди, куда мы легли это ж стекловата, чистый канцероген! Ну всё, чесоткой на пару недель мы обеспечены».
И мы оба с ним рассмеялись. Как смеялись всей общиной тогда, когда в притворе Курского вокзала Учителя на моих глазах исступленно бил резиновой дубинкой системы «демократия в действии» звероподобный мент. Мент имел очень маленький рост, и изо всех сил старался компенсировать этот свой недостаток поистине животной яростью. Что придавало картине вид пародии. Без Имени никогда никого не боялся, и мучителей это приводило в особенный раж. Мне хотелось закрыть тело моего наставника своим, дабы на меня пал гнев гнусного зверя. Белый Лебедь Духовных Водоемов вот кем был мой Учитель. Простейшие организмы в униформе об этом не догадывались. Хотя порой их смущал, но редко останавливал запах крахмальной чистоты с легкой примесью аромата мадрасских бананов и зимних яблок ручной работы академика Мичурина. Именно так пах мой Учитель. Суматоха вечно воняла рыбой и самогонным перегаром, но я ее любил и хотел. Рыжую шудрани. Падшую. Лживую. Благоуханную. Ту, которой теперь докучали своим обществом ужасно пахнущие мужчины - уж не съеденная ли воровски сельдь с гарниром из клеветы на Учителя тому причиной? А что подумал бы об этом сам Учитель, терзающий ныне свою плоть под днищем последнего вагона? Наверняка, он сказал бы:
«Хрен с селедкой, хрен с Суматохой и со всеми вами, шпана мордовская! Уж коли секта наша тоталитарная, то и похуизм должен быть соответствующий! Дождусь ли дня, когда наш дофин и Суматошка таки чилимкнутся?».

В таком тоне он выражался обычно, будучи в хорошем настроении, что бывало с ним не так уж редко. Ибо он был убеждён, что, невзирая на досадные мелочи, в общем и целом чрезвычайно легка, приятна и весела жизнь истинного трансценденталиста…

Интересно, что думает обо всём этом сам Учитель, терзающий теперь свою плоть под грязным днищем последнего вагона? Каково ему там, среди громыхающих, содрогающихся осей? Я смотрел на линию горизонта, плавно изменяющую очертания в вечереющей казахской степи… Над миром беззвучно воздвигалась великая песнь гандхарвы George Harrison, по имени Dear One… Грифы-трупояды, сидевшие на каждом телеграфном столбе на протяжении всей Шайтан-арбы то бишь Среднеазиатской Железной Дороги, с подведёнными цыганской тушью фотомодельными ресницами, исполняли проникновенно backing-vocalьные партии на разные охрененно чарующие голоса, голоски, а также подголоски и надголоски, не говоря уже об invocalьной сумятице радостных всемузыкальных звуков. Жалеть было не о чем, даже о том, что ты не родной сын Бхараты, ну, на худой конец, Альбиона туманнаго… Все мы children`ы Lord`a живаго… Оh, simple grace!

…Длинный, наглый до глупости и глупый до наглости белобрысый балбес по кличке Бес, отставший от пелетона ещё на подъездах к Сызрани (вероятно, забрали поездные менты), хвастался, что заставил Учителя стрелять для него сигареты. Он как энцефалитный клещ присосался к нашей компании в "собаке" (пригородный электропоезд - прим.ред.), что ходит от Моршанска в сторону Пензы, не доходя до неё. В "собаке" можно ехать относительно спокойно развесёлой безбилетной толпой, не то - в пассажирских поездах, где приходится рассредотачиваться по разным вагонам, больше двух не собираться и вообще везти себя как можно более незаметно, так как велика возможность высадки контролёрами.

Находился ли в поиске истины этот пресловутый Бес? Не знаю. Меня слегка покоробили его первые слова, обращенные к Учителю, едва он (Бес) появился в нашем вагоне:

"Эй ты чмо принеси двадцать сигарет с фильтром даю пять минут время пошло!"…

Меня удивила также расторопность и непрекословие, с которыми учитель приступил к выполнению задачи, поставленной ему человеком, которого он никогда до того не встречал… Никогда?.. И человек ли этот Бес?..

…Минут через семь Учитель вернулся с двадцатью сигаретами и, церемонно поклонившись в пояс, вручил их вагонному тирану. Учитель словно бы ждал появления Беса. Вид склоненной в благоговейном поклоне фигуры святого отца, пожалуй, смутил бы даже грозного архангела, приди он с ненастной вестью от Начальства. Мы растерянно следили за развитием ситуации, не понимая, кто кого взял в оборот - поездной ли хулиган Папу, или это Папа магические шутки шуткует потехи либо сурьёза ради, кто его разберёт… Беса юркая услужливость Учителя нисколько не обескуражила, и уж тем паче не смягчила, и он даже наказал последнего за то, что тот "не уложился в норму": дал Учителю две сильных зуботычины - по одной за каждую "штрафную" минуту. Потом Бес беззастенчиво обшарил наши вещи и карманы, присвоив себе те жалкие гроши, что нашёл. И, напоследок, покусился на нашу кроткую аки агнец Божий Суматоху. Всё же толика добра оставалась в человеке этом - он сознался, что болен дурной болезнию, и снизошёл до неслыханной милости. Девушка своим болезненно припухлым ротиком утолила страсть разбойника. До Сызрани ей пришлось проделать это несколько раз, пока Учитель по новому поручению Беса искал по вагонам спиртное (бутылка скверного самогона нашлась у безрукого контролёра), а несколько наших общинников стояли "на стрёме" и взволнованно шепотали волшебные тибетские заклятия…

…Уже потом, когда Бес исчез со сцены игрища кармических сил, каковым является Life In The Material World, кто-то сказал про Суматоху: "Она - святая!". Возможно, это были слова Учителя. А может быть и - нет. Да любой из нас так бы сказал. Я в тот торжественный миг, когда на деревянной скамье в полупустом вагоне неопрятный демон Бес осуществлял ритуальное осквернение нашей всеобщей ходячей святыни, стоял рядом и бубнил себе под нос великую мантру Гуру Джона Леннона под названием DREAM #9…

…Как я теперь понимаю, наш Учитель предпочитал всему молчание. Вероятно, оно и было той силой, что вела за ним людей, его учеников. Люди слабы, и не любят тех, кто напоминает им об этом. А Учитель щадил своих учеников (и учениц!). Значит, любил. Или, может, это была иллюзия. А что на свете - не иллюзия? "Не быть вообще - главная мысль нового учения, ибо всякое бытие есть ложь и тлен. А не-бытие побеждает и ложь, и тлен". "Нет учителя извне - твой учитель внутри тебя. Только не слушай "лжеучителей" из мира внешнего, они лгут тебе на твою погибель. Мир вокруг тебя - твоё зеркало. Всё что имеешь - в тебе самом, из тебя происходит и к тебе приходит. Твоё атомное сердце - маленький кусочек Вселенского огня, зажженного Господом". "Тук-тук, тук-тук!" - услышал я в себе пророческие слова.

Известно, что хорошие активисты тоталитарных сект получаются из бывших "силовиков" - офицеров КГБ, советской армии и военно-морского флота, ментов… В общем, людей с предпринимательской жилкой, склонных к агрессии, садизму. В общем, людей энергичных, смелых и умелых. Homo habilis. Они здесь на своём месте. Тем паче, что практически все островки духовного фашизма, религиозные организации, использующие труд рабов, обычно находятся под пристальным наблюдением тайной полиции… Секты полны миловидных овечек, надо же их кому-то трахать, не правда ли, дружище Штирлиц?.. Наш О`Учитель по образованию - физик-теоретик. Крупный спец по E=mc . Эдакий гибрид академика Сахарова с писателем Солженицыным посреди дикого рынка частного религиозного бизнеса. Строгий пост, тапасйу, он считает своей термоядерной панацеей. Единственным и самым действенным средством во всех случаях жизни.

"Без Имени! Отчего мне грустно?"

"Жрёшь много!"

"Да я два дня вообще ничего не ел!"

"Ха! Два дня! Вон, Господь наш сладчайший, Иисус Иосифович, 40 дней не ел. Быть может, на третий день поста и Он испытывал некоторое беспокойство… Возможно, душе твоей потребно одинокое раздумье? В пути есть один хороший, эксклюзивный метод - когда поезд прибудет на станцию, полезай под вагон, лучше всего под последний. Закрепись там где-нибудь, чтобы осмотрщик тебя не засёк, обвяжись проволокой, чтобы не упасть. И так поезжай. Я, пожалуй, сам так поступлю. А то чего-то слишком мне хорошо сегодня. Надо бы парку прибавить, ведь жар костей не ломает. Вот в Арыси будет стоянка минут десять. Времени хватит. Чем хороша Средняя Азия - под вагоном летом не замёрзнешь. Кайф для избранных. Если б цари земные разок попробовали хоть разок прокатиться в подвагонном пространстве, мигом оставили б на хрен свои идиотские аппартаменты и подались бы либо к нам, либо в Академию Вольных Путешествий (www.avp.travel.ru)"

"О Учитель! А почему надо ехать именно под последним вагоном?"

"Элементарно, Ватсон - там меньше стучит. Да вату в ухи положь: будет тебе и тепло, и тихо"

Вот так. Ку-ку, ку-ку, и больше ни гу-гу… Большинство членов нашей общины напоминают лагерных доходяг. Поскольку быт и питание всё никак не наладятся. Тяжело быть обитателем передвижного монастыря. Вечно катящегося камня. Я запрещаю себе думать о доме. Некогда я сбежал от родителей. Полноценное трёхразовое питание и сон на чистой простыне под тёплым одеялом всегда казались мне символами духовной несвободы. Должно быть, это потому, что я родился в благополучной советской семье. Даже не слишком-то сытая "жизнь на одну зарплату" в СССР 70-х-начала 80-х, оранжерейная жизнь детей молодой и куцей (увы, увы, слишком, трагически даже куцей, малочисленной, малограмотной, малодушной и малосильной!) советской постсталинской интеллигенции, жизнь, в общем-то, духовная, среди умных книг и ещё более умных разговоров на кухнях, жизнь, состоявшая из непрестанной мечты о светлом будущем, ожидающем "всё прогрессивное человечество" - эта жизнь казалась мне постыдно "мещанской", недостойной "мыслящего человека". Кумирами моего поколения были Че Геварра, Beatles и Христос (порядок перечисления значения не имел). И ещё какие-то не менее крутые парни из нашей Галактики. Одним словом, гении и революционеры. Идея коммунизма, мировой революции (непременно под аккомпанемент ленноновской "ALL YOU NEED IS LOVE!") удивительным образом наполняла жизни миллионов людей великим смыслом и значением. Это было ощущение счастья. Весь СССР держался на великой человеческой вере. Не стало веры - и СССР склеил ласты. Оставшимся без великой веры в душе обездоленным массам на выручку пришёл ислам - не менее великая вера в духовный коммунизм и равенство всех людей перед Богом. Теперь буржуи воюют с новой мечтой простых людей. Иногда я думаю, что ВОСР 1917-го года в России был не настоящим ВОСРом, а всего лишь репетицией перед истинным ВОСРом, который уже укоренился в душах рабов Прибавочной Стоимости. И непременно, батенька, состоится в надлежащем будущем. Это будет одновременно весело и очень страшно. И никакой нам с вами, товарищи буржуи, Интернет не поможет. Разбушевавшийся пролетариат сам будет брать штурмом новую версию WINTER PALACE во всеоружии "мобил", "пейджеров" и "MasterCard". Буржуазное свинство искусственно и не может длиться вечно. Оно всегда заканчивается "последним и решительным". Главное - не забыть в последнюю ночь перед решающим броском придумать лозунги, написать транспаранты, изобрести план вооружённого восстания, набросать апрельские тезисы. Дабы с кличем: "Да здравствует…"… А что, собственно, "да здравствует"? Не являются ли все эти фантазии галлюцинациями голодающего босяка?.. Кто насытит мою плоть хлебом земным?.. "McDonald`s"? Знать бы наверняка. Но я давно уже не ношу ложку в голенище сапога: ежели Ему то будет угодно, я поклюю чего-нибудь, а ложка найдётся. Обычно ложки водятся там же, где водится пища. Подобно всем убеждённым магам-трансценденталистам, я втайне сожалею, что необходимая в каждом монастыре (тюрьме, казарме и т.п.) всеублажающая должность отца-эконома в нашем ашрамище отсутствует. Питание и ночлег, по убеждению нашего Главного Елдаря, есть дешёвая попса жизни и личное собачье дело каждого отдельно взятого млекопитающегося. Когда мы переезжали через Волгу, Без Имени, стоя в тамбуре с выбитым накануне хулиганами стеклом, сосредоточенно грыз своими искусственными железными резцами похожую на кусок древесной коры хлебную корку. В тамбуре объявился Брок. На лице его зияла беззубая улыбка, а в руке - здоровенный сдобный батон, обсыпанный маковыми зёрнышками и густо смазанный сливочным маслом. Наверное, тощего философа только что угостили какие-то щедрые пассажиры. При виде батона у меня сразу же, как у собаки Павлова, потекла слюна изо рта. Брок с учтивым поклоном подал Учителю аппетитную булку. Наш Гуру взял подношение, понюхал его, взвесил на руке и сказал сквозь свист ветра: "Вот! Вот - главная причина всех войн и революций!" После чего спокойным движением выбросил хлеб в окно и продолжил свою скромную трапезу. Брок поклонился в пояс Учителю, что, по-видимому, потребовало от него больших душевных усилий. И, пятясь задом, удалился… Нет, ну почему другие учителя как учителя?

- Потому что он не говорит х… (чепухи)! - сказал появившийся в тамбуре откуда ни возьмись Брок

- Кстати, Туркестан проехали. Скоро Ташкент… Махмуд Мингалиевич ничего не говорит лишнего. Молчун, что несвойственно гурам всех мастей. Он не берёт денег за обучение. Если бы он зарабатывал этим на жизнь - мы бы все давно знали исчерпывающую информацию о 26 измерениях и о том, что надо делать, когда попадёшь в Шамбалу… Слушай, а может он - стукач? А? Нет, ты прикинь йух к носу - вот была бы хохма: главный похуист служит в ГБ. Интересно, в каком звании? Прапорщик?! Ха-ха-ха!.. Да нет, я думаю, учитывая его возраст, легенду и сложность участка - никак не ниже майора выходит…

…Говорили, что Брок умеет читать мысли. Он слыл за самого мудрого и способного из учеников, наверное потому, что годами был старше учителя. Всё, что он произносил пророческим тоном, частенько казалось мне сплошным потоком ахинеи, речевыми экскрементами психически больного человека. Похоже, он был абсолютно счастлив в нашей общине, он никогда ни на кого не обижался и его все любили. А я слегка даже завидовал ему. Ревновал? Или любил? Возможно, и то, и другое вместе…

Брок носил чёрные джинсы в белёсых пятнах органического происхождения и от него всегда сильно пахло мочой. Суматоха вызывала в нём отеческое чувство с изрядной примесью обыкновенной мужской похоти. Впрочем, он был единственным из наших кадровых брахмачарий, кто ретировался, не в силах быть свидетелем надругательства Беса над беззащитной девушкой. У Брока, по его словам, в пору его хипповской юности, была "системная" кличка - "Рептилия", но в нашей общине эта кличка почему-то не прижилась. О былой "системе" Брок рассказывал мало и неохотно, по-видимому, ему трудно было бороться с налетавшим по временам драконом ностальгии. Этот дракон испортил ему зубы кариесом, проел на голове здоровенную плешь и вознаградил перемежающейся импотенцией. Как-то в Москве, на Сретенке, мы напару с ним какали на чердаке аварийного дома. У Брока осталась инфантильная привычка оставлять на стене свои автографы. И в тот раз он, переводя дух между двумя здоровенными "колбасищами", подобрал в мусоре обломок карандаша. Набрав на его кончик достаточное количество пасты собственного изготовления, он кропотливо начертал на стене экспромт:

Здесь был поэт

Нет, здесь он не страдал

Не здесь любил, не здесь мечтал

Он просто здесь посрал

И - канул в тьму

После себя оставив

На суд потомков

Иль богов (он славы не искал)

Стихов скупые строки -

Воспоминаний высохших оскал…

Вся первая Броковская "колбаса" была употреблена для написания этого десятистишия. Так что, "воспоминаний высохших оскала" для античных богов и декадентствующих потомков осталось совсем мало. Под "говняными" стихами Брок поставил дату и подпись: "Небесная Рептилия"…

… - На! - сказал Брок, протягивая мне добрый кусок узбекской лепёшки, густо усыпанный зёрнышками кунжута. Хлеб сильно пах мочой.

- Истинно, истинно говорю вам - этот хлеб дареный, - сказал я и стал жадно есть, испытывая почти забытое наслаждение.

Брок тем временем подобрал с сильно заплёванного пола окурок, закурил, и, когда я доел лепёшку, протянул мне с дружеской улыбкой остаток окурка.

- На, браток, зобни! - сказал Брок. Во взгляде его желтоватых болезненных глаз таилась хищная заботливость. Я принял дар из его рук с благоговением. От окурка, как от всего, к чему прикасался престарелый философ-педофил, тоже несло сортиром.

В это время с лязгом распахнулась дверь из вагона в тамбур, и почти сразу же я ощутил несильный удар ботинком по моим ягодицам. Я почти автоматически закрыл глаза.

- Эй, братан, - раздался за спиной хрипловатый насмешливый голос с липким азиатским акцентом, - твоя подруга ништяк танцует, только скажи ей, чтобы почаще…

…Конец фразы и сопровождавшее её глумливое анашиное клохтанье нескольких мужчин заглушил мощный гудок встречного тепловоза. Когда грохот скачущих мимо вагонов встречного поезда удалился, в тамбуре вновь стало тихо. Я открыл глаза и обнаружил себя в полном одиночестве в раскачивающемся из стороны в сторону замкнутом по всем основным шести направлениям пространстве. Брок тоже куда-то исчез. Словно бы ничего не произошло, и я всегда был наедине с самим собой.

Я стал думать о том, как мы едем. Старина Брок ехал без билета аж от самой станции Арысь, и дважды его пытались высадить на безжизненных "буранных полустанках". Впрочем, билетов ни у кого из наших "коммунаров" не было. "С билетом любой дурак проедет", как гласила народная поговорка нашего ашрама. Мы с Суматохой были как бы приписаны к комнате отдыха проводников седьмого вагона. Она - в роли всегда готовой к услугам живой надувной женщины. Я - в качестве её троюродного недееспособного брата-наркомана, которого она поклялась моей матери доставить в Бишкекскую клинику, где меня должны навсегда избавить от пагубного пристрастия к "героину" и "ханке"… Учителя, после того, как он был снят с крыши вагона-ресторана линейной ментурой в Кзыл-Орде, никто из нас не видел. Возможно, его посадили в милицейский "обезьянник", чтобы с конвоем отправить обратно в Россию. Возможно, он поехал другим поездом. Или ему всё же удалось выкрутиться или сбежать, и он успел запрыгнуть на прицепное устройство последнего вагона с романтическим рубиновым фонариком… Судьба Учителя была едва ли не единственным предметом наших с Броком нечастых в неспокойной атмосфере поезда бесед. Время работало на нас ? в Казахстане, после пересечения российской границы, вагоны стали переполняться разбойничьего вида публикой с мешками и чемоданами, потому выявление "зайцев" стало для поездной власти делом затруднительным. Но положение наше оттого не стало завидным, ведь даже на взятку проводнику или менту средств у "коммунистов духа" не имелось. Спасал свойственный нам, а, кроме нас, пожалуй, ещё только висельникам, оптимистичный взгляд на явления видимой Вселенной. И ещё - Господь помогал нам. Чем мог. Или хотел.

- Учитель едет с нами, - сказал я мысленно Броку.

- Почём тебе известно? - мысленно спросил меня Брок, в эту минуту тихой сапой пробиравшийся к столикам вагона-ресторана, чтобы незаметно умыкнуть с одного из них роскошную буханку пшеничного "железнодорожного" хлеба.

- Если Учитель отстал ещё в Орде, как могла Суматоха предлагать ему рыбу, которую украла у рыботорговки на станции Туркестан? - мысленно отвечал я хлебному воришке Броку. - Она лжёт. Она вечно лжёт. Ведь человек есть ложь, согласно Писаниям. И потом, я не теряю ни на миг трансцендентной связи с Папой. Если кого из наших встретишь, ты им так и скажи. И не забудь напомнить: место сбора - шашлычная на площади перед чимкентским автовокзалом.

- Ладно, напомню, - мысленно согласился пойманный с поличным Брок, которого уже бил по седой голове шумовкой злой повар-железнодорожник. Милиция была на подходе. Брок как обычно, глупо улыбаясь, ждал от Вселенной новых директив…

…Когда за окном уже стемнело, я отправился в туалет. Дверь была заперта, и возле неё томилась в ожидании небольшая очередь из пассажиров. Я постучал условным стуком, и под возмущённые реплики терпеливцев дверь открыла Суматоха с заплаканным некрасивым лицом. Пока я облегчался, она умылась, просморкалась, блеснула в зеркале усталым глазом. Спустя минуту, мы вернулись в наш тамбур.

- День прошёл, и слава Богу! - сказал я для того только, чтобы нарушить повисшую неловкую паузу.

Девушка молчала.

- Ну что, пойдём спать? - предложил я.

Суматоха вынула из джинсовой курточки помятую пачку "Marlboro" с ментолом и протянула мне.

- Вот, - сказала она обессиленно, - Заработала. Кури…

- Ты не голодна?

- Меня покормят…

Мы молча покурили. Я думал о том, смогу ли я быть хорошим отцом для её будущего ребенка. Нашего ребёнка. Сможет ли она родить - ведь многие женщины моего круга бесплодны? Гетерам не положено рожать… А если Бог попустит, то кто родится у нас - мальчик или девочка? И - как мы его назовём? И - станет ли он хорошим человеком? Ведь обычно дети у хороших родителей - самая отъявленная сволочь. И наоборот. Поскольку в природе всё уравновешено. Интересно, сбудется ли прогноз Учителя - соединимся ли мы с Суматохой в священном союзе? Не проснутся ли в нас, по восшествии на алтарь брака, подлые частнособственнические качества - ревность, зависть?..

Суматоха механически подносила маленькую грязную ручку с сигаретой к маленькому припухлому ротику, и неглубоко, без удовольствия, затягивалась. Остановившийся её взгляд был устремлён в тёмные степные казахско-узбекские дали, где качались редкие огни фонарей в засыпающих селениях. О чём она думала в эти минуты, было мне неведомо. Я ведь не Брок, мыслей чужих не читаю… Любит ли она меня? Люблю ли я её? Уж не фантазии ли все эти мои намерения поселиться с моей милой в каком-нибудь тихом сроеднеазиатском городке. И - жить, наслаждаясь домашним хозяйством, общением с добрыми соседями… Ведь природу человека невозможно переделать. Он вечно стремится от хаоса к порядку, и наоборот… Покуда жив мой авторитетный друг и безымянный командир Махмуд Мингалиевич, я, конечно же, буду способствовать святому делу нашей общины… Как знать, быть может, в том-то и состоит секрет идей нашего "изма", что как бы ты ни дёргался в поисках истины, куда бы ни шарахался, истина сама найдёт тебя…

… - Ладно, пошли, - раздался над моим ухом голос Суматохи.

- Ты - спать. Я - трахаться, - сказала она, берясь за рукоять двери, ведущей в вагон. На самом деле Суматоха оговорилась. Она произнесла свои последние слова так: "Ты - трать, я - спахаться!". Своей оговорки она не заметила, а я и без того понял, что другие мужчины будут обладать сегодня вульвой, ртом и анусом моей трансцендентальной зазнобы. Я же, проглотив мои мышкины слёзки, заступлю в ночь Дежурным по Вселенной, и буду мужественно служить горизонтально-плацкартную молитвенно-оберегающую службу Во Благо Всех Живых Существ. Ом мани-ир!..

Проводник, средних лет киргиз с добрым лицом, показал мне свободное место на второй полке в одном из купе. И, когда я уже взобрался на сладкое ложе отдохновения, он принёс откуда-то из своей каптёрки застиранное, пахнущее хозяйственным мылом, байковое одеяло и тощую ватную подушку.

Суматоха же, как было вчера и как было третьего дня, скрылась за дверью купе проводников, откуда слышались нетрезвые мужские голоса…

…Я уснул с блаженной мыслью о том, что, в общем-то, всё не так уж мрачно, как могло бы показаться на первый взгляд. Снился мне Учитель, почему-то в виде мумии из белого льда. Мумия с невообразимой скоростью летела сквозь тьму в нескольких метрах над крышей вагона, параллельно ему, тоже несшемуся сквозь ледяную пустоту…

Сон был прерван среди ночи лишь на несколько мгновений. Вначале сильно пахнуло водкой и апельсинами, а потом кто-то стал пихать в мой полураскрытый во сне рот что-то мягкое и тёплое. Сквозь слипшиеся от сонной влаги веки в плацкартной полумгле я увидел скраденное тенями лицо подружки, старавшейся ввести в меня половинку толстого ароматного банана. При этом она тихо и нежно посмеивалась, что бывало с ней всегда, когда она сильно напивалась. Не раскрывая глаз, я принялся жевать вкусную мякоть. И вдруг почувствовал, что плачу. Плач был беззвучен и скорее радостен, нежели грустен… Слёзы вызвало мимолётное воспоминание - в детстве меня точно так же будила по утрам милая моя маменька. Суматоха, не подозревая о том, сыграла роль моей матери. Казалось, с небес Кто-то решительно ответил на мой немой вопрос к самому себе: ДА, ОСТОЛОП, ТЫ НЕ ОШИБСЯ - ЭТО ОНА!!! Я почему-то понял в этот момент, нет, не понял, скорее, это неосознанно и легко легло куда-то глубоко внутрь меня, быть может, в самое сердце: я люблю её. И мне не хотелось бы видеть её в ожидавшей её роли главной содержательницы борделя - Наставницы юных послушниц нашей секты. Зачем я не принял её предложения - сойти с поезда в каком-нибудь прекрасном месте, напоминающем декорации к фильму "Белое солнце пустыни"? Разве мне нужен кто-нибудь на этом свете, кроме неё (Бог мой, я ведь и имени её настоящего не знаю!)? О, как она чиста, как прекрасна, нежна, умна, интригующа! О, как уважаю и ценю я в ней все трансцендентные качества Матери-богини!..
 
…Так размышлял я, впитывая в себя банановый вкус и водочно - апельсиново - селедочный аромат, оставленный после себя неряшливой Золушкой. Когда лакомый кусочек окончательно растаял, я уже крепко спал. Любимая больше не тревожила меня.