Львовские строфы

Во Львове всё было словно во сне, разговоры с Борисом  об индийской еде,               
прогулка по городу к нему домой, мимо парка по Золотой.               
Чай в доме, пропахшем тоской, чужой  по большому Городу,               
Сродни попытки заглянуть в собственную судьбу, извне,               
очнуться в будущем и увидеть себя в прошлом - на ДВРЗ. Зачем?               
               
Затем, на следующий день, в номере нега, интимная стрижка,               
поход за забытой записной книжкой. Местный меняла, предвидевший 
выбор тюльпанов мучительный, годами, по воле Розы и Клары,
достающихся избранным дамам. Безоговорочно, силой веских причин, 
Ежегодным ордынским даром, огонь зажигая в глазах одних и сгибая колени других.            
               
И снова марево гороскопов, с домами, планетами, Раху и Кетами,               
Раскладами зримыми, завесами мнимыми, судьбою ли сына ли…               
шоком  прозрения, как неизбежное, с мыслью о неисповедимом.               
Ужин в Дзыге, терпким сорбетом в гортани тает, вкусом аниса,               
как прелюдия к медитации  львовской секты последователей Бориса.

Приезд  Оксаны и Хомы Брута с книжкой о шляпной моде, взявшейся из ниоткуда.               
Долгожданное брожение по улочкам Львова, в моросящий дождь, под зонтом,               
с весёлой Лилией под руку, шумной гурьбой, от фонтана Нептуна, петляя, проездом
Андрионелли, бурным потоком впадая в Армянскую церковь, стихая над фреской
с призраками Розена.  Царственная икона, свечи, за всех своих,
и как Аллилуйя, Она получает открытку, в тот самый миг.

Монетки звенят весело, ударяясь в цилиндр,  бронзовый               
и падают вниз, мимо, не доставаясь уже никому.               
Фото с подвыпившим турком, пляшущим под музыку понятную ему одному.               
В Амадеусе, взимающем мзду, как расплату за скупость,  ужин, переходящий во тьму  вечер,
растекающийся по льву, как чай, травяной, на той же крыше, но под луной.               
               
Медная пуговица трубочиста, счастье дарящая вновь,               
каждому, кто решится коснуться, в конце концов.
Вздрогнув от огненной вспышки,  фасад осветившей в ноль, 
Поздно домой вернуться, забыться блаженным сном,
словно  глотком бальзама, снимающим головную боль.         
   
А дальше больше - очнулись на завтраке и снова не развести, не разлить водой.               
Что за странное тождество, мыслей, желаний, слов.               
И Зеник нашелся тут же на рози, сразу же за углом, а в нём
Люстра в стиле а-ля конфискат, бармен возводящий дозу в квадрат.
И ещё раз, за жизнь, за Тараса и тот, мажор, подвыпивший,  заплетающимся ртом,               
рождает  сакраментальную фразу с поносом венков.

Саксофон с фортепьяно где-то вечером ждут, а мы всё дальше, по мокрым булыжникам,
в путь,  по серым камням, мелькающим под ногами то там, то тут.               
Сомненья - налево, направо – вход, с табличкой и надписью, не вероятно, но тот!               
По скрипучим ступеням наверх, туда, где масло в бронзовых рамах и пылью пропахший свет, 
слышат наш громкий шёпот, переходящий в смех. 

Вот он - твой прикуп, тебе везёт, ты снова на взлёте, тебя несет,               
и всё сразу в жизни и в масть, и влёт. И супчик в Куполе как бы тот, и рюмочки налиты,
и стол у окна, и пани Татьяна шепчет как мантру историю про Артура и Ванду, 
про Львов и прошлую жизнь,  все замерли здесь и слились               
в едином порыве вернуться вновь в то самое время и в ту любовь.