Стихи Григория Дашевского

Анна Кузнецова: ГРИГОРИЙ ДАШЕВСКИЙ

Стихи Григория Дашевского, написанные до 2000 года, запомнились мне как один из живых просветов в хлынувшем в те годы и заполонившем все потоке культурной графомании. «Культурные» издательства, пытаясь выжить, быстро освоили потоковую стратегию бизнеса, в книжные серии подбирали что попало, выдавая словесный мусор за авангардные поиски, лишь бы поток не прекращался, и качеством продукции перестали отличаться от издательств «некультурных».

Мы-то от «своих» издательств в наступившей свободе ждали совсем другого поведения. Не дождавшись, одни расценили случившееся как эгоизм и предательство, другие усомнились в самом существовании подлинного. То есть люди культуры традиционно разделились на наивных интеллигентов и циничных интеллектуалов.

Будучи интеллигентом не до конца наивным, а интеллектуалом отнюдь не циничным, я попробовала отыскать теорию поэзии (не стихосложения) и примеры к ней.

Добралась до философии экзистенциализма и нашла то, что искала, в «Истоке художественного творения» и некоторых других работах Хайдеггера. Ошибка, сказал Хайдеггер, считать мышление и познание основой мироотношения человека. Человек — просвет бытия. Самораскрытие мира совершается уникальным образом в каждой индивидуальности. Мир сам по себе — открытая, незавершенная система, а внедрение человека придает ему индивидуальную конфигурацию:

 

— Посмотри, не мелькнуло ли да
 в как всегда опоздавших глазах?
— Нет, там карий закат, иногда
 светло-карий же страх.

— Дай пройти ее тихим слезам,
фразам, паузам, пережидай,
как не тех, поднимавшихся там,
пропускал, пропускай.

— Но пока оно не раздалось
 и пока я не встретился с ним,
от не тех, от молчанья, от слез
 разве я отличим?

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

— Ждать и жить — это только предлог
 для отвода неведомо чьих,
чтобы ты не спускать с нее мог
 глаз невечных своих.

 

Это давнее (1990 года) стихотворение Григория Дашевского («У метро») кажется мне новее последних опытов поэта. Яркий, чистый просвет бытия, без описательного опосредования ситуации. Развенчание речевых клише (в данном случае — обещаний) почти без вспомогательных средств, без груза письменной традиции, без подстрочного шуршания бумаги — интонацией и подбором местоимений, становящихся живее имен. Сапфическая строфа здесь не стилизация, а опыт, просвет на месте обобщения, выраженного твердой формой стиха.

В обращении к античной строфике у Григория Дашевского и у многочисленных стилизаторов есть при единстве техники огромная разница.

Обычно к античным стилизациям прибегают стихотворцы, которым комфортно во всем устойчивом, поэтому они так стилизаторами и остаются. Входя в стих, как в комнату с мягкой антикварной мебелью, стилизаторы двигают эту мебель в поисках щелей, где выблескивает подлинное бытие. Изредка находят: строчка, образ... Впрочем, щель всегда маленькая, безопасная, дающая подглядеть, но не войти. Потому что если войти, то там и останешься, а все, что делал прежде, захочется выбросить.

Но эти моменты остаются занозами в памяти и заставляют писать, ради приращения бытия — из-за неудовлетворенности бытием наличным. Вот почему мы сегодня имеем лавину стихотворений, которые не назовешь ни плохими, ни хорошими: это техника присвоения, приращения к своему телу не принадлежащего ему бытия, которое еще и не приживается...

На каком-то этапе я перестала понимать поэтические поиски Дашевского. Наверное, это моя проблема, а не его, но я оговорюсь: стихи, о которых я веду речь, написаны им до поэмы «Генрих и Семен».

В его античных стилизациях меня восхищает усилие провести просвет бытия под маску образа. Его Одиссей, Калипсо, Дафна — не мифологизмы и не маски на современниках, как, скажем, пушкинские Лилы и Дориды, а оживляемые жесты давно окаменевших, статуарных образов. Просвет бытия преображает ложное, инерционное бытование поэзии — устойчивые образы, твердые формы стиха и имена собственные, обозначающие вещи единичные, напрочь исключающие варианты:

 

То время, когда некуда идти,
и есть Итака. Если это вечер —
то, значит, вечер есть конец пути.

                («Итака»)

Или:

В бледной Москве
 проступил осязаемый город.

                («Открытое кафе на Чистых прудах»)

 

Преодолевая пошлость в этимологическом понимании (пошло в народ), поэт очищает бытие от засоров, обличая ложное существование мира. Вот он прослеживает путь от подлинного к ложному:

 

Светлые слезы углов, теневые улыбки улиц,
вызванные зарей, забывающие зарю,
маскою став, отвернулись
 к ближнему фонарю.

                (Там же)

 

Вот он обнаруживает сущность маски — ее защитную функцию:

 

Скользкий кафель, известь цвета
 легкого пепла изображают
 скрытую ими
 стужу снаружи, от стужи спасают,
как от лица чужого имя
 или иней от света.

                (Там же)

 

По Хайдеггеру, существование бывает подлинным и неподлинным. Ложное, анонимное существование — утилизация бытия, проникающая в язык, который тогда вырождается в пустословие: «Это так, потому что так говорится». Пытаясь заполнить вакуум, отсутствие подлинной жизни обращается к все новому опыту — и тонет в любопытстве. Эту ситуацию характеризуют опять же пустословие, а еще курьезность и двусмысленность. В тумане недомолвок исчезает ситуативная индивидуальность. Анонимность безличных конструкций: так говорят, так делают — верный признак неподлинности существования.

Поэт подхватывает мысль философа: «Образцом здесь служат одномерные слова и фразы вроде «здравствуйте» или «спасибо» — но именно образцом, а не предметом обыгрывания или разоблачения, поскольку обыгрывать и разоблачать здесь нечего — все и так видно. Они же — общие слова, то есть те, которые заведомо принадлежат всем и которые поэтому одинаково смешно и ставить в кавычки и считать своими собственными. Их лучше всех знают дети, у которых взрослые спрашивают: “Что сейчас надо сказать?” или “Как это называется?”» («От автора» в книге Г.Дашевского «Дума Иван-чая»).

Недоверие к речевым клише обращается у Григория Дашевского и против имен нарицательных, ставших застывшими поэтизмами: «Ты, воздух, все свое лазурь, лазурь / о духоте, клонящей в сон меня. / И яви ни в одном глазу. / Мне трудно дышать тобою, лжецом таким»; и против устойчивых словосочетаний:

 

Тронь меня ртом семижды семь раз,
сорочью сорок тронь, семерью семь.
Утром что с посторонних, что с наших глаз —
сорок долой и семью, тронь и меня:
сплыли — и не потеряем, не отберут.

                («Имярек и Зарема»)

 

Казалось бы, зачем сейчас вспоминать давние публикации — столько всего интересного делается в современной поэзии. Но когда мне задали вопрос, кто из современных поэтов для меня важен и почему, именно этот сюжет оказался ответом.