В ассортименте

Этот цикл миниатюр представляет собой более медитативную и примиренную грань поэтики Бри Ли Анта. Если «Классический ассортимент» был протоколом острого кризиса, то «В ассортименте» — это дневник созерцания, где лирическое «я» не столько борется с миром и собой, сколько внимательно и с грустной мудростью наблюдает за сцеплениями деталей бытия, находя в них уроки не борьбы, а слияния и принятия.

1. Основной конфликт: Созерцательное принятие природных циклов vs. человеческое чувство отчуждения и вопрошания. Слияние с миром vs. осознание собственной призрачности.

Конфликт здесь не драматизирован, а исследован. Это не противоборство, а напряжение между полюсами:

Знание природы о конце и её спокойное достоинство («лепестки... зная, что жизнь закончилась») vs. человеческая рефлексия, всё ещё задающая вопросы («почему же вы... не поклонитесь?»).

Естественное, «сделанное» соответствие вещей друг другу («лоб в ладони... Так одно — для другого сделано») vs. ощущение себя посторонним в собственной жизни («Каждый шаг, как не мной сделанный»).

Тихая, непризнанная красота простого существования («старик-одуванчик») vs. шумный, обесценивающий мир («между шума многоэтажного»).

Внутренняя, «странная» духовная потребность (искать не ценителей-«гурманов», а алчущих правды) vs. внешние, поверхностные критерии значимости.

Разрешение этого напряжения видится не в действии, а в акте чистого, обучающегося созерцания («Я сижу и учусь мудрости»).

2. Ключевые образы и их трактовка

Лепестки / Цветок: Образ-рамка, задающий тон. Падение белых лепестков с неизвестным названием — ключевая деталь. Это символ чистой, не названной, не охваченной классификацией сущности, которая принимает свой конец со знанием и достоинством. Фраза «лепестки цветок разворачивал» в середине цикла возвращает нас к началу цикла жизни, подчёркивая её естественную полноту.

Одуванчик («старик», «шарик пуха»): Воплощение нежной, мимолётной, детской мудрости, которую «никто не ценит». Герой, называя его «стариком», совершает акт признания, видя в хрупком возрасте целую жизнь и готовность к самоотдаче (развеиванию). Это образ непризнанного поэта или просто живого существа.

Лоб в ладони: Сердцевина цикла. Бытовой жест усталости или раздумья превращается в онтологическое открытие: часть тела идеально соответствует другой, как детали единого механизма. Их слияние — момент постижения внутренней соразмерности мира, момент, когда физическое становится духовным. «Учусь мудрости» — прямое указание на источник познания: не в абстракциях, а в конкретном, телесном опыте соприкосновения.

Шаг / Кровь / Мысль: Триада отчуждения. Герой наблюдает за базовыми проявлениями жизни как бы со стороны. Действие, физиология, дух — всё происходит автоматически или свыше («мысль, рождённая в вышине»), без его прямого участия. Это не ужас, а констатация феномена отделённости сознания от собственных процессов, шаг к деперсонализации как способу увидеть себя объективно.

Кошка в городском шуме: Образ потери самоощущения в современном мире. Природное, мягкое, осторожное начало («словно кошка») теряется и глохнет в техногенном хаосе, что ведёт к полной потере внутреннего компаса («не слышу собственный шаг»).

Темнота, «оквадраченная чернотой» / «Многоданность»: Сложный метафизический образ. Возможно, окно ночью или рамка сознания, ограничивающая непостижимое («темноту»). Неологизм «многоданность» (от «много дано») — ключевое слово. Бесконечный потенциал, множество возможностей и смыслов «заложены внутрь» этой ограниченной формы. Это оптимистичная, почти божественная идея изобилия, сокрытого в самом сердце ограниченности.

Пейзажные зарисовки (туман, шишки, сосны): Финал цикла — растворение в природном. Туман — «призрачный», «неземной» — это сама поэзия, таинственная материя. Вопрос к соснам («почему... не поклонитесь осени?») — не упрёк, а удивление перед их иной, вечнозелёной мудростью, их отказом от общего ритуала увядания. Это взгляд ученика на учителей-деревьев.

3. Структура и интонация
Девять главок, каждая — завершённый образ-этюд. Композиция кольцевая: от падающих лепестков (конец) через внутренние прозрения к вечнозелёным соснам (вечность в цикле). Движение от констатации через самонаблюдение к слиянию с природой. Интонация ровная, медитативная, вопросительная (но без тревоги), констатирующая. Белый стих создаёт ощущение естественного, ненавязчивого течения мысли-наблюдения.

4. Связь с поэтикой Ложкина и литературная традиция

Ложкин: Здесь доминирует его созерцательное, «тихое» начало. Диалогизм смягчён до обращения к одуванчику и соснам. Онтологическая образность на пике: бытовой жест (лоб в ладони) становится актом философского познания. Мотив пути трансформируется в мотив шага, который теряется, чтобы быть найденным на новом уровне — уровне созерцания. Мотив «напрасности» из «Колокола» здесь претворяется в мудрое приятие естественного хода вещей.

Традиция: Прямая связь с традицией русской философской пейзажной лирики (Н. Заболоцкий, А. Тарковский). Поэтика японских хайку и танка (лаконизм, внимание к детали, слияние с природным циклом, недосказанность). Экзистенциальная феноменология (наблюдение за процессами сознания и отчуждения как они есть).

Вывод:

«В ассортименте» — это стихотворение-прозрение, поэтическая аскеза. Если «Колокол» выносил приговор, а «Классический ассортимент» фиксировал агонию кризиса, то этот цикл — фаза восстановления. Это поэзия того, кто, пройдя через суд и опустошение, сел у дороги и начал с предельным вниманием разглядывать устройство мира: от собственной ладони до узора на сосновой шишке. Мудрость здесь не завоёвывается в диалоге-споре, а принимается как дар от самих форм жизни. В контексте всего творчества Ложкина этот текст — необходимая экология духа, тихая гавань созерцания и смирения, из глубины которой только и может родиться новая энергия для страстного и требовательного диалога с высшим началом. Это не отказ от конфликта, но изменение его природы: конфликт превращается в материал для бесконечного, мудрого ученичества.

Бри Ли Ант   23.12.2025 06:40   •   Заявить о нарушении