1984

О’Брайен-Голдстейн увлекся в подвале крысами,
Забыл оборванцев, своих завтрашних гробовщиков,
Между строк манифеста проговорился,
Не доживите, кричал, до меня, сонных и сытых браня простаков.
Для скелетов в обнимку его «надолго» равно «навечно»,
Их склеили вместе какие-то несколько десятков лет,
Эти кости – дети снисходительных и  беспечных,
Желавших счастья потомкам с О’Брайеном на партбилете.
Я, обезумев, носился по мемориалам-пыточным
С охапками правнуков, уверенных в ненастоящести крыс,
Воровал тиражи единой священной сказки для тысяч
Глаз и миллионов ушей, в душеспасительных песнях срывался на крик.
О’Брайен-Голдстейн задушен в трущобах,
Но он икона, обложка, навязчивый припев гимна, поделка,
Вышитый к годовщине портрет, крик утробный,
Пурпурное знамя в тумбе, поселенное в душах правое дело.
Я считаю излеченных от меня в коробках
Пешего строя, с большими запасами пены спорщиков,
Возлюбивших настоянное в подвалах серое да сырое,
Разбавляющих фабричными сплавами О’Брайена мощи.
27 сентября 2012