концерт в филармонии

Иду в местную храмину классической музыки: Моцарт 40-ая, Бетховен 7-ая.
40-ую впервые услышал на пластинке «Супрафон», Прага, лето 1967 г.
Еврей-фотограф с улицы Московской не удержался, сухо, по необходимости, приглушенно: «Едете в Израиль?»
Почти 2 месяца после 6-ой войны; говорили о студенческих волнениях в Польше, тоже когда-то «сидевшем» Гомулке. В газетах латвийские евреи осуждали сионизм, встречались знакомые фамилии: врач Блюгер, др.
В начале августа мы были в Праге. В гостях у семьи биохимика Л.Д.Черфаса. Отец Леонтия Дмитриевича, бывший генерал-артиллерист, читал инженерные дисциплины в Русском Университете. Был расстрелян командой СМЕРШ’а при входе русских весной 1945-го. Сын и бабушка скрывались в деревне близ Праги и уцелели.
Впервые тогда узнал о пакте Молотова-Риббентропа, перевороте 1948 года, чешских персонажах  Масарике, Бенеше и Сланском.
Л.Д., жена Дагмара, дочери Зузана и Хана жили в огромной темной квартире на верхнем этаже дома на одном из холмов у Влтавы.
Высокий поджарый хозяин курил трубку вишневого табака(отец предупредил: сам курящий аромата не ощущает!).
Читал наизусть стихи АКТ: «если хочешь быть майором, то в Сенате не служи..»
«Доктора Живаго» давал читать отцу, но увез он только Синодальный перевод Библии.
Я листал выцветшие тетради голубого «Нового Мира», тратя время на Б.Можаева и Дудинцева.
Бродил подобно молодому коту вдоль книжных полок.
В парке на пустом цоколе памятника Сталину чета немецких туристов смешно поднимали ноги и руки. Мы сидели втроем на скамейке, ели сосиски с слабой пражской горчицей, курили в затяжку дешевые сигареты Зузаны.
Худенькой Зузане было почти 18. Рижский бальзам, она пила вместе с взрослыми. Порывалась говорить на английском. Рожицы корчила как бы по-женски. Мне снилась ее младшая сестра, 13-летняя Хана.
Толя же, мой младший брат, сидел без табака и был недоволен.

Я родился и вырос на болотистом кладбище. Дом стоял на месте старинной синагоги р.Пумпянского. Ее сожгли в июне 1941, как только советы ушли из Риги. Вместе с прихожанами и соседями.
Я родился в бывшей еврейской больнице. Места поблизости – бывшее гетто. Кладбище было во дворе, всюду.
Мягкая черная земля, гнилые листья старых кленов в парке. Кирпичный собор, православные с ятями могилы за оградой.
Низкий дом на улице Лермонтова был бедный хедер.
Длинный стол в сумрачной комнате, запах сырости от канала, еле заметная плесень на убогих школьных стенах.
Ученики почему-то без фуражек на остриженных острых головах, в потрепанной синей форме. “Die Kinder, alle zusammen: Der Schueler!”
«Клевер, почему только ты не повторяешь?»
«И помните, Der Schueler не значит «шулер», только иногда» - шутливо нашлась старая полная учительница.
В дощатой библиотеке выдавали лучшую книгу всех времен и народов – «12 Стульев и Золотой Теленок». Я прихватил и «Одноэтажную Америку с Дневником Ильфа».
Оглушительный трамвай врывался, тряся всей бранзулеткой, сквозь бессмертные речения великого комбинатора под желтой обложкой в бледное окно спальни, свою партию исполняли рожки модной люстры в гостиной.
Позже читалась книжка Джона Рида с деловым предисловием потрясателя основ.
Верно, книжка оказалась захватывающей и полезной.
Возникла игра: за кого бы ты голосовал на выборах в Учредительное Собрание 1918 г.?
Я – за левых кадетов, партию народных социалистов-«чайковцев». Не большевики, за Конституцию и демократию.
Одноклассник З. – стеснялся, но позже признался – за большевиков.
Его старший брат Х. – отчего-то за редчайших социалистов-интернационалистов.
Отец семьи, портной-коммунист, говорил с женой на идиш, слушал «Голос Америки» на польском(слушать можно, главное – делать правильные выводы).
Рассказывал детям о жизни до 2 мир. войны у себя в штетле. Звучала лаконичная сага о сионистах-социалистах, бундовцах, народная считалка-стишок: Керен Каемет ле Исроэль.
Длится, вечно повторяясь, интродукция 7 симфонии на стертом диске.
Раздвигается и сдвигается театральный занавес Вселенной, идет титаническая борьба космических сил.
В партере, на галерке – островерхие головы субъектов классовых преобразований(а то и просто субъектов).
Здесь и соло на флейте в жутком молчании трибун – немецкое лихо с котомкой, на дне ее грошик на мировую революцию да древнюю земельку.
Рассеивается и вновь собирается фольклорный мотив.
Ну, и финал – оргазм Космоса, плевки скрипичного огня обжигают высокое чело Победы, гром праздничных барабанов Судьбы.

Der Schueler, это не для тебя, выйди из класса!