Накануне

Илья Фаликов
***
 
Исподволь назревала эпоха реабилитанса по всем направлениям. Из полуподвала переводчества и непечатаемости вернулся оригинальный Леонид Мартынов, молодежь потянулась к нему, Евтушенко — тем более: свой брат сибиряк.
“Опубликованная после длительного перерыва книга Мартынова (“Стихи”, 1955. — И.Ф.) была, если разобраться, флейтой. Но молодежь услышала в ее звуках голос боевой трубы, ибо страстно хотела это слышать. Усложненные гиперболы и метафоры Мартынова давали возможность предполагать в них, может быть, гораздо большее, чем в них содержалось. И неожиданно для самого себя лирик Мартынов прозвучал как гражданский поэт, поднятый на волнах вспененного времени. По его собственным словам, “Удивительно мощное эхо — очевидно, такая эпоха!””
Почему — флейта? Это — из гениального мартыновского “Прохожего” (“Замечали, по городу ходит прохожий...”):
 
— Погодите — в соседях играют на флейте!
Флейта, флейта!
Охотно я брал тебя в руки.
Дети, севши у ног моих, делали луки,
Но, нахмурившись, их отбирали мамаши:
— Ваши сказки, а дети-то всё-таки наши!
Вот сначала своих воспитать вы сумейте,
А потом в Лукоморье зовите на флейте!
 
Стихотворение “Окно выходит в белые деревья” (1955) посвящено Мартынову. Наверное, это была первая вершина молодого Евтушенко в пятидесятых годах, точнее — в середине века. Более строгого, собранного, законченного стихотворения у него и не было на ту пору:
 
Окно выходит в белые деревья.
Профессор долго смотрит на деревья.
Он очень долго смотрит на деревья
и очень долго мел крошит в руке.
Ведь это просто —
                правила деленья!
А он забыл их —
         правила деленья!
Забыл —
             подумать —
                правила деленья!
Ошибка!
            Да!
                Ошибка на доске!
Мы все сидим сегодня по-другому,
и слушаем и смотрим по-другому,
да и нельзя сейчас не по-другому,
и нам подсказка в этом не нужна.
Ушла жена профессора из дому.
Не знаем мы,
                куда ушла из дому,
не знаем,
             отчего ушла из дому,
а знаем только, что ушла она.
 
Мелодрама, и плакать хочется, однако — вот тот случай, когда артист сыграл без наигрыша и пережима.
Постепенно он создает обобщенного автогероя, полномочного представителя, певца и, может быть, лидера своей генерации. Начав 55-й год с элегического “Окно выходит в белые деревья…”, через пару лет он воззовет:
 
Лучшие из поколения,
возьмите меня трубачом!
 
Однако этот персонаж жизнью своей глубоко недоволен, доверительно сетует на то, что мечтает он растрепанно, живет рассыпанно, что наделили его богатством, не сказали, что делать с ним, но ему хочется удивляться, хочется удивлять, и он обязательно будет сильным.
Евтушенко рассказывает истории про себя. Из детства. И про то, как он был талантливым завхозом геологической партии (“Продукты”), и про то, как у него в поезде украли сапоги и ему самому стало жалко вора, плачущего и босого (“Сапоги””), и про то, что он был страшно неправ, когда мать усаживала его за рояль, он упирался, играть не научился, и теперь всем от этого плохо (“Рояль”), и про то, как ему, мальчишке одиннадцати лет, дали книжку Хлебникова, и он, проталкиваясь сквозь магазин, базар и вокзал, эту книжку к сердцу прижимал (“Ошеломив меня, мальчишку…”), и про то, как нехорошо вел себя напивающийся фронтовик, приехавший на побывку в родную Зиму (“Фронтовик”), — все эти вещи он привез из осенней поездки 55-го года на родину, в город Зима.
 
Литинститут…
Казалось бы, он там только числился, играл в футбол, баскетбол и волейбол, витийствовал в коридорах, держал речи на собраниях, прогуливал занятия и заваливал экзамены, задирал нос.
Приведем пару документов внутренней литинститутской жизни, довольно бурной. Первый из них — свидетельство нелицеприятной демократии в среде будущих столпов соцреализма. Это — стенгазета вуза, сентябрьский номер 1955 года.