Моя фамилия Россия

Илья Фаликов
Евтушенко. Love story
***

Эта книга написана для серии “ЖЗЛ: Биография продолжается…”. Книга большая. Читателям журнала предлагаю прочесть отрывки из нее: узловые моменты грандиозного сюжета евтушенковской жизни. Ограничимся покуда временем от начала творческого пути до рубежа 60-х — 70-х годов прошлого века. Здесь будет очень много цитат из самого Евтушенко, поскольку лучше и полней о нем не сказал никто. Возможно, это будет похоже на жизнь Евтушенко, рассказанную самим Евтушенко. Ссылок не предусматривается — это не научный труд, и цитаты будут отовсюду вперемешку. Надеюсь, сжатая фрагментарность публикации не помешает ощущению непрерывного единства этой судьбы.
 
 
И всё же он, гуляка и изменник,
не вам чета. Нет. Он не вам чета.
 Белла Ахмадулина
 
 
1956-й: лента новостей
 
Первые месяцы пятьдесят шестого года в сфере искусств были выдающимися. Разнообразие событий захватывало дух. Телеграфный стиль новостей отдавал эпосом. У молодого человека кружилась голова. Он шатался в толкучке столичной.
 
В самом начале года наградили орденом Ленина скульптора Конёнкова, а писателя Гроссмана — орденом Трудового Красного Знамени. Отметила восьмидесятипятилетие актриса Варвара Николаевна Рыжова из династии Бороздиных—Музилей—Рыжовых. Орест Верейский путешествовал с альбомом по берегам Нила. В Большом поставили оперу Кабалевского “Никита Вершинин” с Лемешевым в роли китайца Син Би-у. Негритянские артисты Элен Тигпен и Эрл Джексон, граждане США, зарегистрировали брак в московском ЗАГСе, а затем венчались в церкви общины евангельских христиан-баптистов. Игорю Моисееву стукнуло пятьдесят. Столько же — Антанасу Венцлове и Вере Кетлинской.
Советский народ отметил семидесятипятилетие со дня смерти Достоевского.
Столетняя годовщина смерти объединила Гейне с Лобачевским.
На театре происходило репертуарное пиршество. Шли пьесы: “Цюй Юань” Го Можо, “Последняя сенсация” Себастьяна, “Такие времена” Юрандота, “Дармоеды” Чики, “Ученик дьявола” Шоу (большого друга СССР; его поставили в Рижском ТЮЗе), “Кремлевские куранты” Погодина с Ливановым в роли Забелина (о, как величественно он торговал серными спичками на ступенях Иверской часовни!), “Макбет” Шекспира, “Фома Гордеев” Горького, “Чудак” Хикмета; в Ленинграде Товстоногов соорудил “Оптимистическую трагедию”.
Смешили до упаду всенародные любимцы Тарапунька и Штепсель. Рост имеет значение.
Блистали певицы Зара Долуханова и Лилита Берзинь.
Московская общественность почтила память скончавшегося пятьдесят лет назад осетинского поэта Косты Хетагурова.
Не было забыто семидесятипятилетие со дня смерти Мусоргского.
Коллегия Министерства культуры СССР во главе с министром Н.А. Михайловым утвердила Кибальниковский проект памятника Маяковскому, похожему на знатного металлурга.
 
Это не все, не все. Время набирает новостные обороты.
 
Готовилось к печати собрание сочинений Ивана Бунина. Вышел шеститомник Вилиса Лациса. Шеститомник Ванды Василевской. На страницах всесоюзной печати зазвучали стихи Расула Гамзатова. Поэтесса Е.Шевелёва прикрепила медаль международной Сталинской премии “За укрепление дружбы между народами” к груди г-жи Акико Сэки, японской певицы.
Москва стала привыкать к появившемуся два года назад напротив Моссовета Юрию Долгорукому.
В Доме культуры издательства “Правда” прошел пленум Правления Союза писателей СССР, работа которого была совмещена с Третьим Всесоюзным совещанием молодых писателей.
 
Двадцатидвухлетний поэт Евгений Евтушенко, уже издав две книжки и вступив в Союз писателей, хлещет информационный кипяток, как квас на жаре, воображая поверх кружки родниковую воду. Красивым, в отличие от предшественника (“иду красивый, двадцатидвухлетний”), он себя не считал и сильно переживал на сей счет. Широколиц, востронос, длиннорук, шея худа. Однако рост ему достался порядочный, под два метра.
Для поэта год начался с большой удачи. 6 января помечен “Глубокий снег”.
 
По снегу белому на лыжах я бегу.
Бегу и думаю:
                что в жизни я могу?
В себя гляжу,
                тужу,
                припоминаю.
Что знаю я?
                Я ничего не знаю.
По снегу белому на лыжах я бегу.
В красивом городе есть площадь Ногина.
Она сейчас отсюда мне видна.
Там девушка живет одна.
                Она
Мне не жена.
                В меня не влюблена.
Чья в том вина?..
                Ах, белое порханье!
Бегу.
      Мне и тревожно и легко.
Глубокий снег.
                Глубокое дыханье.
Над головою тоже глубоко.
Мне надо далеко…
 
Совершенно чистая лирика. По сути — романс, только спрятанный. Сюжет, встроенный в мелодический поток: некоторое раздвоение автогероя между той, что “не жена”, и еще одной девушкой, которая “венком большие косы носит”. Одна — “не влюблена”, другая — “поцеловать себя попросит”. Евтушенко с самого начала умел писать сюжет, а именно: самое трудное — сюжетную лирику. И — деталь. Что бы ни происходило с ним и с миром вообще, он видит — себя и этот мир.
В этой вещи Евтушенко избег евтушенковской рифмы. Что это такое, не совсем ясно, но к 56-му году она уже у него была, однако здесь, в январском повествовательном романсе, не понадобилась. Он близко дружит — среди значительных прочих поэтов, поголовно старших, — с Владимиром Соколовым. В “Глубоком снеге” очень ощутимо соколовское присутствие — снег, Москва, романсовый напев, тонкий звук печали.
 
В прошлом году советская правительственная делегация побывала в Индии, Бирме и Афганистане. А. Сурков:
 
Общей ясной цели сила
Нашу дружбу окрылила.
Руку брату, брат, подай!
Хинди, руси, бхай, бхай!
 
35-летие подписания Советско-афганского договора, молодой советский востоковед Юлиан Семенов — его статья в “Огоньке” с такой концовкой: “Во время пребывания в Афганистане Н.С. Хрущёв в следующих словах охарактеризовал афгано-советскую дружбу: “Дружба между нашими странами имеет глубокие корни. Великий Ленин стоял у истоков нашей дружбы. Никогда она не омрачалась конфликтами или спорами, и мы глубоко уверены, что этого никогда не будет и впредь””. Афганские стихи, в переводе Ю. Семенова:
 
Подари мне, крошка, сладкий поцелуй,
Ты со мною, крошка, нежно поворкуй.
 
Отметили столетие Третьяковской галереи. Там открылась “Выставка произведений советских художников 1917—1956 годов”. Евтушенко приступил к постройке своей первой галереи — в стихах. Он пишет широкой быстрой кистью. Пошел портрет за портретом.
Александр Межиров выглядит так:
 
Ты стал моей бедой
и дел ненужной уймой,
мой друг немолодой,
воспитанный и умный.
 
Михаил Луконин:
 
Друг открывает дверь,
                больной и сильный:
“Ух, молодцы какие,
                что вдвоём!..
Шампанское?
                А я уж лучше водки.
Оно полезней…”
                Он на нас глядит,
глядит,
      и знаю — думает о Волге,
которая зовёт его,
                гудит.
 
Павел Антокольский:
 
Но вышел зоркий, как ученый,
поэт с тетрадкою в руке,
без галстука, в рубашке чёрной
и мятом сером пиджаке.
 
Ярослав Смеляков:
 
Он вернулся из долгого отлученья от нас,
и, затолканный толками, пьёт со мною сейчас.
Он отец мне по возрасту. По призванию брат.
Невесёлые волосы. Пиджачок мешковат.
Вижу руки подробные, всё по ним узнаю,
и глаза исподлобные смотрят в душу мою.
Нет покуда и комнаты, и еда не жирна.
За жокея какого-то замуж вышла жена.
 
Писано 15 февраля. Идет второй день ХХ съезда КПСС. Хрущёв вещает. В Отчетном докладе еще вскользь, прикидочно-разведочно, но — как бы услышав это стихотворение и осмелев — через несколько дней выдает на-гора тот, роковой доклад. Ибо в той части общества, которую не надо просвещать с партийной трибуны, роковая тема давно в ходу. Они возвращаются — те, кто выжили, не замерзнув где-то в поле возле Магадана. Оратор ощущает почву под ногами, потому как тот же евтушенковский герой несет эту почву в самом себе:
 
Пусть обида и лютая, пусть ему не везло,
верит он в Революцию убеждённо и зло.
 
Силовые линии слились, связь установлена, партия внимает основному. Можно рубить правду-матку с плеча:
 
“Установлено, что из 139 членов и кандидатов в члены Центрального Комитета партии, избранных на XVII съезде партии, было арестовано и расстреляно (главным образом в 1937–1938 гг.) 98 человек, то есть 70 процентов. (Шум возмущения в зале.) <…> Такая судьба постигла не только членов ЦК, но и большинство делегатов XVII съезда партии. Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом было арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях значительно больше половины — 1108 человек. Уже один этот факт говорит, насколько нелепыми, дикими, противоречащими здравому смыслу были обвинения в контрреволюционных преступлениях, предъявленные, как теперь выясняется, большинству участников XVII съезда партии. (Шум возмущения в зале.)”
 
Зал возмущен. Но это — Колонный зал. Страна в общем и целом еще в неведении насчет этого самого культа личности и его последствий. Все только начинается. Пока в белоколонном зале кипят страсти, молодой поэт — будущий трибун и трубач — предается иным чувствам. По-настоящему молодым, почти детским.
 
Обидели. Беспомощно мне, стыдно.
Растерянность в душе моей, не злость.
Обидели усмешливо и сыто.
Задели за живое. Удалось.
 
Хочу на воздух!
                Гардеробщик сонный
дает пальто,
                собрания браня.
Ко мне подходит та,
                с которой в ссоре.
Как долго мы не виделись —
                три дня!
 
Смысло-звуковой акцент на “бр”: собрания браня.
Через год его выбросят из Литинститута (и заодно из комсомола, но — временно) как раз после собрания, на котором он вступится за роман Дудинцева “Не хлебом единым”. Да и с дисциплинкой неважно.
Между прочим, ему с самого ранья всей его жизни мнится некий соперник, объект тревоги и открытой опаски:
 
Не знаю я, чего он хочет,
но знаю — он невдалеке.
Он где-то рядом, рядом ходит
и держит яблоко в руке.
 
<…>
Но я робею перед мигом,
когда, поняв свои права,
он встанет, узнанный, над миром
и скажет новые слова.
 
По чести говоря, опасность миновала: на своем поле он остался тем, кем и
был — первым. Более того. Евтушенко — может быть, единственный в многовековой мировой поэзии автор, чьи самые неумеренные чаяния обрели черты абсолютной достижимости.
 
Границы мне мешают…
                Мне неловко
не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка.
Хочу шататься сколько надо Лондоном,
со всеми говорить —
                пускай на ломаном.
Мальчишкой,
                на автобусе повисшим,
хочу проехать утренним Парижем!
 
Это в 56-то году? Чего захотел! А ведь получилось — и очень скоро. Он добился небывалого.
Так что “Пролог” — а это строчки из “Пролога” (“Я разный…”) — оказался пророческим. Выброс энергии — колоссальной внерамочности его упований и самой его фигуры — был тектоническим. Возможно, он мог бы остаться великолепным — вполне чистым — лириком без поползновений в сторону пастьбы народов. Нота исповедальности держит большинство его стихов этого года.
Он выхватывал из воздуха то, что волновало если не всех, то многих. Если не многих, то некоторых. Немногих. За год до “Пролога” Герман Плисецкий, ровесник, написал свой “Париж”:
 
Мне подарили старый план Парижа.
Я город этот знаю, как Москву.
Настанет время — я его увижу:
мне эта мысль приставлена к виску.
 
Но Евтушенко умел сказать так, что уже сказанное другими приобретало качество первозвучания.
Хрущёв саркастически юморил:
 
“Мы знаем, что в Грузии, как и в некоторых других республиках, в свое время были проявления местного буржуазного национализма. Возникает вопрос, может быть, действительно в период, когда принимались упомянутые выше решения, националистические тенденции разрослись до таких размеров, что была угроза выхода Грузии из состава Советского Союза и перехода ее в состав турецкого государства? (Оживление в зале, смех.)”
 
Им еще смешно, а ему покудова вообще не до того.
 
Я груши грыз,
                шатался,
                вольничал,
купался в море поутру,
в рубахе пёстрой,
                в шляпе войлочной
пил на базаре хванчкару.
 
В мае раздался выстрел в Переделкине. Стрелок оставил письмо, где, помимо прочего, были и такие слова:
 
“Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.”
 
Французский еженедельник “Экспресс”, автором которого в недалеком будущем станет Евтушенко, пишет:
 
“Сейчас официально сообщают, что Фадеев покончил с собой во время приступа алкоголизма. Через агентство ТАСС сверху добавлено, дабы все знали, что этот большой писатель был пьяницей… Александр Фадеев — первая жертва разоблачения культа личности.”
 
Казалось бы, еще вчера — в сентябре прошлого года — Фадеев сказал в “Литературной газете”:
 
“О целинных землях написано немало стихов. Среди них некоторые запоминаются, например, цикл стихотворений А. Яшина, свежие голоса молодых поэтов Евгения Евтушенко, Р. Рождественского…”
 
А новостей — с избытком.
 
Молодой писатель В. Солоухин в чудесном огоньковском очерке о рязанских женщинах приводит новую народную частушку:
 
В нашей области немало
Достижений трудовых.
Наша область отставала,
А теперь в передовых.
 
Писатели осваивают мир. А. Софронов в Голливуде, В. Кочетов в Париже.
Артист Н.Черкасов в парижском ресторане на улице Франклина Рузвельта сказал: “Наши фильмы никогда не призывали к убийству, гангстерству и разврату. Я, советский актер, за миллионы рублей не согласился бы играть убийцу, образ которого развращал бы молодежь”.
 
Где-то рядом с шоссе Энтузиастов, за лесочком, заросла старая Владимирка. С прошлого года у Евтушенко насобирались стихи для новой книжки, она готовится к выходу в свет и будет называться “Шоссе Энтузиастов”. Кандальный звон над старой Владимиркой вымещен гулом огромной стройки.
В прошлом, 55-м году в журнале “Октябрь” разыгрался скандал. Был напечатан очерк писателя с героическим партизанским прошлым Петра Вершигоры о партизанском движении на Украине, из которого можно было сделать вывод, что фашистам сопротивлялся сам народ, без руководящей роли партии. Аналогичный промах когда-то допустил Александр Фадеев в первоначальном тексте “Молодой гвардии”, и его принудили к мучительной переработке своего детища. На сей раз пострадал главный редактор “Октября” Федор Панфёров, во всем остальном абсолютно правильный проводник партийной линии. Его отстранили от должности. Правда, временно (получилось, на три года). В отсутствие железной панфёровской руки на страницы “Октября” хлынули новые имена. Слуцкий, Межиров, Ахмадулина, Рождественский, Евтушенко. Заболоцкий, Мартынов и Смеляков тоже появились там, зазвучав наново. За стихи в журнале отвечал Евгений Винокуров. То есть результатом репрессивной меры по закону парадокса стал позитив обновления. Пахнуло и впрямь “оттепелью”.
Поэтам показалось: жить можно. В секции поэзии Московского отделения ССП порешили устроить праздник, назвать его Днем поэзии — и у поэтов получилось: 11 сентября 1955 года в книжные магазины явились служители муз, мэтры и молодежь, принялись торговать своими и чужими сборниками, давать автографы, читать стихи. Восторженный читатель толпами повалил к прилавкам. Большего коммерческого успеха книжная торговля Москвы отродясь не знала. В тот день Евтушенко впервые обнаружил себя у книжного прилавка в образе продавца и вспомнил об этом опыте через много-много лет.
Успех закрепили и развили.
Помолодевшему после ХХ съезда, отошедшему от множества душевных травм Владимиру Луговскому пришла в голову идея: издать объемистый сборник московских поэтов, предъявить его читателю в следующий День поэзии, так и назвав — “День поэзии”. Бюро секции поэзии приняло идею на ура. Началась подготовка торжества. Создав бригады, обошли книжные магазины на предмет поэзии. На полках было пусто, в складских подвалах пылились кое-какие книжки, торговля утверждала — поэзия “не идет”. Виктор Боков, бригадир одной из таких групп, докладывал братьям-поэтам: директор магазина № 11 на улице Горького Д. Фраер, узнав о том, что в его подвале бесхозно валяется 45 поэтов, воскликнул:
— Вот что получается, когда сведущий человек спустится в недра!
Был возведен, наподобие высотного здания, нарядный фолиант в 25 печатных листов тиражом 50 тысяч. По обложке бежали автографы напечатанных участников оного библиодейства. 30 сентября 1956-го более 120 московских поэтов в два часа дня стали у книжных прилавков. Студенты Литинститута и члены всяческих литературных объединений, которых в Москве было не счесть, присоединились к ним. В Книжной лавке писателей 450 экземпляров этой книги были сметены с прилавка за один день. В книжном магазине № 12 на улице Бакунинской Евтушенко трудился вместе с М. Лукониным, П. Радимовым, Л. Озеровым и — Беллой Ахмадулиной. Народ требовал стихов:
— Читайте!
Читали.
Московскую инициативу поддержали ленинградцы, выпустив коллективный сборник “Стихи 1955 года”. Именно в 55-м им написана вещь “На велосипеде”, стоящая, быть может, всего этого сборника:
 
Я небрежно сажусь —
вы посадки такой не видали!
Из ворот выезжаю
навстречу воскресному дню.
Я качу по асфальту.
Я весело жму на педали.
Я бесстрашно гоню,
и звоню,
                и звоню,
                и звоню…
 
Вот хвастун! Звонарь нашелся.
В то время Евтушенко с Ахмадулиной не расставались ни на минуту еще и как авторы. В начале года они плечом к плечу напечатались в литинститутском сборнике “Первое слово”. В паре, вдвоем их опубликовали “Новый мир” и “Октябрь”.
Но чистой радости не бывает. В конце сентября на Секретариате Союза писателей состоялось обсуждение первого номера нового журнала “Молодая гвардия”, выросшего из одноименного альманаха, — журнал стал органом ЦК ВЛКСМ и СП СССР. Председательствовал Константин Симонов. Все шло как по маслу, в голос хвалили молодых, особенно Евтушенко, пока не получил слова зав. отделом агитации и пропаганды комсомольского ЦК Н.Н. Месяцев. Он не согласился с общей оценкой евтушенковских стихов, прозвучавшей на обсуждении.
— Евтушенко приписывает культу личности большее значение, чем он имел в действительности.
Маститый Симонов защитил Евтушенко.
— Чтобы журнал пользовался большой популярностью у молодежи, чтобы она любила его, надо полным голосом говорить о трудностях, о том, как мы преодолеваем эти трудности.
Молодой функционер мог и удивиться: еще недавно Симонов потерял место главного редактора “Литературной газеты” за публикацию пламенной просталинской статьи. Нарастало размежевание.
Ахмадулина поместила в “Молодой гвардии” переводы: стихи студентов Лейпцигского литературного института. (Был такой вуз, аналог московского “лицея”, основан в 1955-м, через три года получил имя И.Р. Бехера, теперь — с 1995-го — он в составе Лейпцигского университета.)
Литинститутское общежитие располагалось в Переделкине. Рядом небедно жили советские классики и некоторые литераторы-эмигранты. Студенты видели многих, ехидничали. Ходила эпиграмма:
 
Вот идет великий Бехер.
А читать нехер.
 
Что касается Н.Н. Месяцева, судьба не раз сведет его с Евтушенко, когда он на долгие годы возглавит Всесоюзное телерадиовещание. С этого стула он в итоге слетит, потом сгорит и на дипломатической службе в одной из стран Юго-Восточной Азии вплоть до изгона из партии по причине то ли изнасилования местной красотки, то ли замешанности в очередной властной интриге на Родине.
История продолжалась, и это была действительно другая история.
Основополагающей вещью стала поэма “Станция Зима”, начатая еще в 1953-м, когда он посетил свою Зиму и съездил в Иркутск на предмет издания книжки под названием “Родной Сибири”. С книжкой не получилось — еще не хватило имени, а поэма пошла своим ходом. Да, имени еще не хватило, но он уже — единственный из молодых — выступил в январе 53-го на дискуссии по Маяковскому.
В октябре журнал “Октябрь” выстрелил “Станцией Зима”. Эхо было чрезвычайным, многих оглушило, и молодым энтузиастам страны восторженно подумалось: явился поэт-гражданин.
 
Жить не хотим мы так, как ветер дунет.
Мы разберёмся в наших “почему”.
Великое зовёт.
                Давайте думать.
Давайте будем равными ему!
 
Не забывай, брат, это ты написал стихи с такими названиями: “Партия нас к победам ведет”, “Шаг к коммунизму”, “Весна коммунизма”, “Маршруты коммуни-зма”, “Наследнику Октября”, “Славный путь Октября”, “У Мавзолея”. “Ленин” (“Я родился в тридцатых в Советской стране…”), например, напечатан в №8/1952 журнала “Смена”, за полшага до перрона “Станции Зима”.
Но подзаголовок прошлогодней книги “Третий снег” таков: Книга лирики.
Глухой гул шел из Венгрии. Москвичи этого не видели, но в Будапеште на трамвайной линии позднеосенней площади Луизы Блаха стояла крупногабаритная чугунная голова Сталина, оторванная от разрушенного туловища, как будто Сталин потерял голову, попав под трамвай. Мятеж венгров раздавили советские танки. Писатель Говард Фаст вышел из компартии США.
4 декабря московские поэты предложили выдвинуть на Ленинскую премию Леонида Мартынова и Ярослава Смелякова. Видимо, в спорах на бюро поэтической секции или решением правления московской писательской организации кандидатура Мартынова отпала, остался Смеляков, вчерашний зэк, с его книгой “Строгая любовь”. Одновременно решено было обратиться в Комитет по Ленинским премиям с предложением удостоить звания лауреата Мусу Джалиля, погибшего в фашистском плену (1943).
В том ристалище двух узников победил Муса Джалиль.
1956-й. Пришли иные времена. Лирик Евтушенко еще не знал своей судьбы.