Долгота рифмы

Илья Фаликов
***
 
Геолог и спелеолог Виктор Сербский жил в Братске. Он собирал книги. Очень много — современных поэтов. Евтушенко — более шестидесяти книг. Когда Евтушенко, приглашенный в дом Сербского, увидел все это, ему — в восхищении библиофильским подвигом — захотелось надписать каждое издание. Листая книжку “Я сибирской породы”, на странице 54-й, где был “Вальс на палубе”, он наткнулся на следующую запись: “Виктору Сербскому с любовью к поэту Евгению Евтушенко — Белла Ахмадулина”. Свой автограф она оставила 25 марта 1974-го на вечере Окуджавы в ЦДЛ.
Евтушенко откликнулся своим автографом: “Глубочайше тронут тем, что рукой Беллы — ее драгоценными пальчиками подтверждено то, что хотя бы когда-то она любила меня. Евг. Евтушенко. 2.06.1994”
Есть определенное сходство, как это ни парадоксально, поэтик Ахмадулиной и Евтушенко. Не только упор на самоновейшую рифмовку, но и предметная живопись с тончайшей детализацией, эмоциональный нарратив, сюжетность многих вещей, установка на зрительный зал, требующий доступно-развернутого повествования, — отсюда многословие, тоже общее. Размежевание, разделение ролей произошло согла-сно природе каждого. Ее тяга к изящному равна его трибунности, каждому свое, но варились эти поэты поначалу в одном котле, хотя ее читательские предпочтения его отторгали: Пруст, всякое такое.
Евтушенко писал в нашумевшей “Автобиографии”: “…поэтесса тонкого таланта и безграничного очарования. Это под взглядами ее прекрасных глаз я объяснял, что надо спасти молодежь от безверия и цинизма, очистив наш революционный идеал. Наш долг, долг поэтов, состоял в том, чтобы дать всей этой молодежи идеологическое оружие, чтобы она могла пользоваться им в предстоящих боях. Глаза Беллы поняли меня, она согласилась со мной… Это было доказательство, что я на верном пути. Это было ободрение идти дальше”.
Мама Беллы работала в КГБ переводчицей. Может быть, Белла и впрямь была такой идейной девушкой. Двоюродный дедушка, революционер А. Стопани дружил с Лениным, прах его лежит у Кремлевской стены. Между прочим, он родился в Усолье-Сибирском, это не так уж и далеко от станции Зима. О Белле можно было бы сказать, что она из “хорошего дома”, но дома как чего-то целокупного не было: отец, замминистра, ушел из семьи. Некоторое время она, еще школьницей, вне штата сотрудничала в многотиражке “Метростроевец”, студенткой выезжала в Сибирь и восхитилась ударниками комтруда:
 
Работа мне нравится эта,
в которой превыше всего —
идти, удаляясь от света,
чтоб снова достигнуть его.
 
Встать в ряд певцов комтруда ей удалось лишь на крайне краткое время. Евтушенко выдавал желаемое за действительное. С ним это бывало часто, потому как это и есть романтика. Великие сибирские стройки и освоение целины сопровождались не ее песнями.
Евтушенко был старше на пять лет, когда судьба свела их, в сущности, детей: ему двадцать два, ей — соответственно. Эта — семейная — рифма не слишком долго существовала, но о рифме как таковой — стиховой — стоит подумать, глядя издали на эту пару: не естественно ли предположить, что способ рифмовки подсказал Ахмадулиной по праву старшего — Евтушенко?
Этой гипотезе есть подтверждение — интервью Ахмадулиной, затерявшееся в новосибирской периодике (газета “Молодость Сибири”) 76-го года: “Вообще у меня много посвящений, есть несколько Жене Евтушенко. <…> Когда я появилась со своими первыми стихами, многие отметили в них свежесть, но в них была и какая-то расплывчатость формы, которую я всю жизнь презираю. Я люблю и уважаю мастерство безукоризненное, знаю, что это тяжело…
У меня была очень расслабленная строка, длинная, и Евтушенко очень много мне помог уроком творчества, просто влиянием. Он убедил меня, что это тяжелейшая работа, что формула строки — это не просто слово, слово, слово. В молодости я как-то сковала себя, и мне нужно было выправиться, и я много сил отдала всяким играм с рифмой, в общем, всему, что касается внешней стороны стиха”.
В юности пять лет разницы — не пустяки. Быстроногий Женя к поре их встречи обежал многое и многих: вечера поэзии, библиотеки, книжные магазины, жилища взрослых поэтов.
Так или иначе, оба они к рифме как таковой и вообще к стихотворству отнеслись намного глубже, нежели к собственному союзу. Он берет вину на себя, объясняя разрыв принуждением к нерождению ребенка и “любопытством” к другим женщинам.
Что осталось? Стихи. Обмен стихами. Недолгая легенда о новых Сапфо и Алкее — литературно-музыкальная композиция шестидесятых, начатая в пятидесятых. Спектакль посвящений. Двух соловьев поединок.
В результате она решительно сняла все посвящения. Он — оставил. Но посвящениями невозможно покрыть все происходящее в лирике. Во многих его стихах, не отмеченных посвящениями, несомненно действует невыдуманная героиня — она, и никто иной.
Вся книга “Шоссе Энтузиастов” (1956), по некоторым свидетельствам, в теме любви посвящена Наталье Апрелевой, в то время студентке Литинститута. “Дворец” (1954) посвящен Н. Апрелевой. Стихотворение “Пришло без спроса…” от 19 апреля 54-го — о ней:
 
Я до беспомощности нежен
в рассветном скверике пустом
перед прекрасным, побледневшим,
полуоткинутым лицом.
 
Именно в этом стихотворении есть строки, долгие годы бесившие критиков — пуристов и скромников:
 
Припав ко мне,
                рукой моею
счастливо гладишь ты себя.
 
Это был трудный роман, трудно оборванный. На сцену евтушенковской жизни явилась Белла Ахмадулина, первокурсница того же вуза. По отцу татарка, по матери русская с не очень дальними итальянскими призвуками, девушка неожиданной внешности, с ореолом нездешности, с “чертами гениальности”, о чем напрямую черным по белому ей написал в личном письме сам Илья Сельвинский, Белла стала угрозой абсолютизму Апрелевой в сердце Евтушенко. Завязался непростой треугольник.
Так или иначе, ближайший Новый год они с Беллой встретили вместе в Дубовом зале ЦДЛ. Там благовоспитанная Белла была поражена тем, как ведут себя пьяные песнопевцы эпохи, и ошеломленно ушла в ночь, в метель, в легких китайских туфельках, и он не пошел ее провожать.
Беллу, восемнадцатилетнюю, Женя привел к маме на смотрины на Четвертую Мещанскую. Возлюбленная сына была белокожая, с веснушками, толстушка, очень полногруда и с косой — русо-рыжей. На пряменьких зыбких ножках и с тонкими ручонками. Сестра Жени — Лёля — за глаза прозвала ее Бельчонком. “Бельчонок” потом перекочевал в прозу Жени. Мама благословила его выбор. Спросила только:
— Что же она у тебя такая толстая?..
Поженились они в 55-м, долго не тянули. Пара перебралась в квартиру Беллиной мамы на Старой площади. Комнат было две. В одной жили мама и тетя Беллы — Надежда Макаровна и Кристина (или Христина) Макаровна, а в другой — молодожены. Но вскоре Надежда Макаровна выхлопотала себе комнату в коммуналке у метро Войковская, на улице Зои и Шуры Космодемьянских. Сестры остались на Старой площади, а Белла и Женя съехали по новому адресу. Это был длинный “пенал” в коммуналке.
Дом сталинского ампира стоял перед Тимирязевским парком. Женя бегал в парке по утрам. Ноги его очень любили бегать: даже в Париже, ненадолго поселившись возле Пер-Лашез, он бегал трусцой по кладбищенским аллеям, немного совестясь за свое вторжение, но другого места для беготни поблизости не было.
Нельзя сказать, что бедствовали. Надежда Макаровна на два года уехала
в Нью-Йорк — кажется, в переводческое подразделение ООН. Молодым была оставлена доверенность на получение части ее зарплаты. Женя, взяв это дело на себя, смело ходил в укромный особнячок на Лубянке, в бухгалтерию Конторы. Его там заметили недобрым глазом со стороны, и когда пошли определенные слухи, было не до шуток. У Соколова точно сказано: “Потому что не до шуток в пятьдесят шестом году”. Но, вообще говоря, интересно: сексоты — они ходят на виду у всех за материальным вознаграждением?..
Было весело и высоко. Луговской в ту пору восклицал: “Выходи на балкон. Слышишь — гуси летят”. У нашей молодой четы был свой балконный вариант, далекий от ревромантизма. На московском балконе соседа содержалась коза, и Белла скармливала парнокопытной красавице щедрые букеты роз, преподносимые своими бесчисленными поклонниками. Ну а с третьего этажа дома в Сухуми, где они отдыхали у моря в квартире отъехавшего друга, они опускали вниз на веревке авоську с пустыми бутылками, в горлышко одной из которых была воткнута пятерка, и получали назад сосуды с ледяным боржоми и пламенеющим александреули — привет от Гоги, торгующего под домом.
В тех отношениях и в тех стихах было всякое. Было такое:
 
Я думала, что ты мой враг,
что ты беда моя тяжёлая,
а ты не враг, ты просто враль,
и вся игра твоя — дешёвая.
 
Было и так:
 
Входил он в эти низкие хоромы,
сам из татар, гулявших по Руси,
и я кричала: “Здравствуй, мой хороший!
Вина отведай, хлебом закуси”.
 
Он все чаще стал возвращаться домой поздно. Ответом были ее поздние возвращения. Она переменила прическу, обратилась к сигаретам и коньяку.
В “пенале” стал появляться Юрий Нагибин, давний знакомец Зинаиды Ермолаевны. Седоголовый плейбой, богач и сердцеед. Лет ему было прилично — ближе к маме Жени, чем к Белле, но глаз он однозначно положил на Беллу.
В “пенале” праздновали очередной день рождения Жени. Он свои праздники любил. С утра Зинаида Ермолаевна и Лёля жарили и парили. Белла не участвовала — по непригодности, даром что на целине была поварихой. Стол поставили во всю длину “пенала”. Гости собрались, маленькая Лёля незаметно исчезла. К вечеру дома, на Четвертой Мещанской, появилась возбужденная Зинаида Ермолаевна. Произошло пренеприятное: подвыпивший Юрий Маркович открытым текстом предлагал Белле руку и сердце — под тем предлогом, что Женя ей изменяет и вообще не пара. Женя схватил огромное майоликовое блюдо — подарок пожилого селадона, вывезенный из Африки, — и метнул в обидчика. Блюдо, по счастью, пролетело мимо, ударилось о стену и разлетелось на мелкие кусочки, как зеркало тролля из андерсеновской сказки.
Шло время, Белла все же ушла к Нагибину, а Женя покинул комнату тещи и, претерпев беспрерывную карусель женских статей в съемном пристанище над “Елисеевским” гастрономом, нашел тихий приют на Сущевской.
У нее он остался в таких вещах: “Невеста” (1956), “Влечёт меня старинный слог…” (1957), “Я думала, что ты мой враг…” (1957), “Жилось мне весело и шибко…” (1957), “О, ещё с тобой случится…” (1957), “Не уделяй мне много времени…” (1957), “Живут на улице Песчаной…” (1958), “Август” (1958), “По улице моей который год…” (1959), “Апрель” (1959), “Нежность” (1959), “Несмеяна” (1959), “Мы расстаемся — и одновременно…” (1960), “Сказка о Дожде” (1962), “Прощай! Прощай! Со лба сотру…” (1968), “Я думала, как я была глупа…” (1970), “Сон” (без даты).
Чем дело кончилось?
 
Что мне до тех, кто правы и сердиты?
Он жив — и только. Нет за ним вины.
Я воспою его. А вы судите.
Вам по ночам другие снятся сны.
 
И точка. С ее стороны.
Все, что происходило потом — нравственное и гражданское отторжение, холодная попытка закрыть тему, конструкция нового дружеского синодика, другие предпочтения и привязанности, перегруппировка равных ей задним числом, — уже не имеет отношения к тому, что состоялось в слове и вошло в историю русского стихотворства.
У него о ней — не меньше. “Глубокий снег” (без посвящения, 1956), “Обидели…” (1956), “Моя любимая приедет…” (1956), “Со мною вот что происходит…” (1957), “Вальс на палубе” (1957), “Лёд” (1957), “Она все больше курит…” (1957), “Одиночество” (без посвящения, 1959), “Я комнату снимаю на Сущёвской…” (1959), “Поэзия чадит…” (1966), “Прошлое” (1976) и проч. Кроме того, она возникает в его прозе — в романе “Не умирай прежде смерти”, в эссеистике о поэзии, в мемуарах.
Они сумели зафиксировать в раннем диалоге вот эту молодую сумятицу, бестолковщину любящих, телячьи нежности и щенячьи радости, ссоры, разрывы, примирения, высокотемпературные инвективы и клятвы до гроба — о, благословенная неразбериха первого чувства, начала судьбы, ничегонезнание и пророческое предвидение будущего. Великое благо — это сделали талантливые люди, истинные поэты. Аналогов нет.
Есть обмен стихами между Ахматовой и Гумилевым (с большим преобладанием его текстов), между не-супругами Мандельштамом и Цветаевой (тут намного щедрее была она), но там и там — в стихах — не было истории любви со всеми нюансами, животрепещущими болями, эпизодическим катарсисом и печально-благодарным финалом. Лирика на грани эпоса, с выходом на картину жизни всего поколения. Так им написано “Одиночество”, по всем статьям — маленькая поэма:
 
Мы,
     одиночества стесняясь,
                от тоски
бросаемся в какие-то компании,
и дружб никчемных обязательства кабальные
преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются—
в одних все пьют да пьют,
                не образумятся.
В других все заняты лишь тряпками и девками,
а в третьих —
                вроде спорами идейными,
но приглядишься —
                те же в них черты...
Разнообразны формы суеты!
То та,
      то эта шумная компания...
Из скольких я успел удрать —
                не счесть!
Уже как будто в новом был капкане я,
но вырвался,
                на нём оставив шерсть.
Я вырвался!
                Ты впереди, пустынная
свобода...
          А на чёрта ты нужна!
Ты милая,
           но ты же и постылая,
как нелюбимая и верная жена.
А ты, любимая?
                Как поживаешь ты?
Избавилась ли ты от суеты?
И чьи сейчас глаза твои раскосые
и плечи твои белые роскошные?