Тетрадь Вероники

Геннадий Айги
К АНГЛОЯЗЫЧНОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Он не мог видеть ее личико затуманенным.

Ч.Д.

          Моя дочь сейчас в деревне. Я пишу - и слышу ее далекий, давний голос (ночь, мы едем в поезде, дочери не спится, ей уже четыре года, глядя в окно, она тихо напевает импровизированную песенку: "Луна - моя мама, я лечу на небо, она меня накормит").
          И странно говорить мне сейчас не о ней, а "по ее поводу". Странно переключиться "в писательство", я делаю это, постепенно настраиваясь - прежде всего - на читателей страны, давшей человечеству, любовью Диккенса, целый "дочерний" мир.
          Я всегда хотел иметь дочь. "Она, будущая", мерещилась мне даже в юном возрасте. Думаю, что это лишь отчасти объясняется бессознательным бунтом против "культа сыновей" в народе, в котором я вырос, - с детства отталкивало меня мужланство (скажем, хемингуэйистского типа) и тянула к себе неопределимо-"священная" женственность... - может быть, это и было моим первым восприятием некой "природной поэзии".
          Мое поколение выросло без отцов. Достаточно сказать, что в деревне, в которой я рос, было 200 дворов, а с войны не вернулось более двухсот мужчин (часть вернувшихся стала ядром, - я это свидетельствую, - колхозной и сельсоветовской мафии, - их насилие и жестокость совершались именно по отношению к бедной женственности, теплившейся - словно уже в далекой истории).
          Появление дочери было для меня, прежде всего, обновлением женскости и женственности в моем роду (и случилось это, когда родовые корни, - словно все еще, где-то, огненно-горящие, - все более воспламенялись во мне самом).
          Скажу еще более определенно. Рождение дочери я воспринял как возвращение, воскресение моей матери. Моя мать, умершая рано, до сих пор видится мне как некое святое свечение, видится в жизни, которая, страшною мощью огромного Антиподного Народоподобия, была превращена чуть ли не в "естественный" ад.
          Для меня и "народ" - это просто моя мать и ее страдания. И этот "другой народ" (истинный, а не антиподный) остался, в конце концов, лишь в снах-как-в-снегах ("Всё дальше в снега"... - это название моей последней книги).
          И еще, - я давно задумывался над тем, почему в мировом искусстве существуют даже каноны материнства, а чувство отцовства в литературе означает, как правило, лишь "отцовский инстинкт".
          И в "Тетради" моей дочери я попытался утвердить принципиальное "патеринство" (есть в европейской поэзии немного произведений, где выражено "патеринское" чувство, но - увы - как посмертное оплакивание... - одно из самых ранних из них, пожалуй, - это цикл "Тренов" - "Плачей" польского поэта XVI века Яна Кохановского, посвященных памяти его дочери Урсулы).
          В этой английской книге впервые публикуется небольшая группа стихотворений, не успевших войти в первое издание "Тетради".
          Это - стихи о "периоде сходств". Я убежден (есть такое мое небольшое "открытие"), что дети, начиная с первых недель жизни и приблизительно до трех лет, переживают, претерпевают, переносят в себе и на себе моменты, дни и недели их сходства и сходств с "сонмом" живых и "ушедших" родственников. Младенцы (вернее, какие-то "силы" в них) как бы мучительно ищут и - в конце концов - находят именно свой "постоянный", - на будущее, - облик.
          Там, где люди не уважают людей, они вполне любят детей (эти "цветы жизни", - по Максиму Горькому). Уважение же к детям, сознательное уважение к ним, обязательно требует определенного духовно-религиозного уровня (говорю это без каких-либо объяснительных оговорок).
          Сознание этого я тоже хотел выразить в "Тетради Вероники". Кое-где в этой книге сказалось мое памятование об одном из "пунктов" учения Сведенборга о человеке, который сотворен "незаконченным" и "несовершенным" для того, чтобы над ним, в дальнейшем, могло работать То, о Чем лучше молчать (особенно в наше, столь разумное время).
          Наблюдая детей в возрасте моей дочери из ее "Тетради", я удивляюсь теперь, как я мог увидеть столь многое за первые шесть месяцев жизни Вероники.
          Однако, это было. И ныне, когда существует уже десяток переводов "Тетради", я снова благодарю мою дочь за ее и "мою" книгу - самую счастливую во всей моей "творческой жизни".

          14 июля 1989
          Москва
ПОСВЯЩЕНИЕ

белеют снега
без меня перечти уже взрослой
о ты моя айкакая
(это слово твое в твоем доме второе)
тьмой головы ныне ширится
тьма без умов нашей бедной Земли
книжечку эту и снова
белеют снега

14 ноября 1983


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

                Дочери

          Ты еще не говоришь словами. Ты выражаешься - лицом, улыбкой, лепетом, "новорождающимися" (еще не заученными) движениями, - и это часто напоминает пред-рабочее состояние в занятиях поэзией (многим известна эта "содержащая нечто" тишина и некий "гул", их неоформленность в интонации и собственная ищущая сила; пробелы в ритме и напряженность пауз, более содержательных, чем некоторый "смысл"), - словом, ты - творишь, не "договаривая"... - и я, по мере возможности, старался записать из этого "недоговоренного" кое-что, подсказанное, в сущности, тобой.
          И книжечка эта сознательно посвящена твоему "бессловесному" (но - творящему, - как я уже сказал) периоду.
          Потом - поговорим словами (но это уже будет иное).
          Тебе - дарят. Любовь. Игрушки. Мою любовь - ты знаешь. "Игрушки"? В их качестве, включаю в твою книжечку несколько давних моих багателей.
          Иногда я пою тебе (плохо). Как спели бы тебе твои прабабки и прадеды с отцовской стороны. Пусть дойдут до тебя некоторые из их песен - в вариациях твоего отца. Включаю в книжечку и две мои юношеские сказки. Мог ли я тогда вообразить, что, через четверть века, у меня родится - такая дочь.

14 июля 1983


ДВА ЭПИГРАФА

Вероника, ты обязательна...

Леонид Лавров

                ...И
Волосы Вероники, даже здесь - я заплетал,
расплетал,
я заплетаю, расплетаю,
я заплетаю.

Пауль Целан



ПРОЛОГ: ПЕНИЕ-ПАТЕРИЯ

Если мы это нарушим, пусть в Волге
утонет хмель, а железо всплывет.

Из булгаро-русского договора 985 года

если
пройду для тебя
то хмель потонет
в-любви-как-в-море
(ай-ийя-юр)
когда же пройдешь без меня
железо всплывет
из-пенья-как-моря
(ай-ийя-юр)

1983-1984
Москва-Каунас


В ДЕНЬ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ

благоговения облако
это замедленное
смотренье мое... - и какое самоузнавание
мира другого
близко - кружится?.. - не взгляд -
                а нетронутое Слово-Лицо:
о недолгое равенство: Одно - не сказать!
                ибо равное Смотрится
равным молчанием
(Одно - как лицо - Одному)

18 января 1983