Галапагосы. Новый Декамерон

НОВЫЙ ДЕКАМЕРОН

1.
Галапагосы просят осень,
Кокосы жаждут жара, бурь,
мы, как и прежде, соберемся
заговорить чуму, июль.
Нам под шатром Декамерона
устроит Троя званный пир,
возлягут девы на знамена,
в их честь отыгранный турнир
прохладный бриз продует с моря,
и непристойный шепот пальм
к нам, убегающим от горя,
потянет змейками напалм.
С чего нет вкуса к наслажденью,
ведь сок гранатовый не кровь,
чумой июльской всюду тленье,
и только с избранными кров.
Для коих жизнь достойна счастья,
указан смерти свой черед,
и гедоническая праздность
эпикурейски обоймёт.

2.
Жужжат жуки-мусоровозы
оранжевы оттенком крыл,
как скарабеи, катят оземь
богатство, ссыпанное в пыль.
Темноволосых бонвиванов
чуть влажны томные глаза,
струится бронза по диванам
то извиваясь, то дерзя.
В прохладном зале густо, гулко
на мрамор капает вода,
валяется, как пьяный, пума,
и яства почуют гостям.
В метро под рокот водопада
стекают груды потных тел,
чума июля где-то рядом,
костром разложена постель.
Иcторгнуты из эбонита,
пугают жемчугом рабы,
и жрец, раскрыв старинный свиток,
в плат сладострастья вяжет быль.

3.
Достаток выглядит убого
в глазах разносчиков газет,
они давно просили Бога,
ответа не было и нет.
Рожденный к высшему сословью
платок закажет кружевной,
всё ж оставаясь принцем крови
и на пиру, и у помой.
В любви есть разница по сорту,
как ни печально меж людей,
и лишь поэт заложит гордость,
её купив душой своей.
Чума, пришедшая на площадь,
сама покосит урожай,
минув оливковые рощи,
ведь не она посыльный в рай.
Часы заказывают полдень,
и своеволен, как каприз,
на нас нисходит дар Господен
чумой июля сверху вниз.

4.
Болеет страсть чумой июля,
не оставляя выбор строг –
кому пустить в затылок пулю
иль губ печати на висок.
В дыханье каждом зачумленность
кровит пионовым огнем,
и поджидает всех влюбленность
упасть в невольники её.
Откуда быть иммунитету
там, где расплата головой,
простолюдину иль поэту,
кому стать жертвой роковой?
И коль один итог печальный
несет с собой любовный пыл,
июль в лавровой почивальне
стол пиром творчества накрыл.
Но, может, лучше поздний ужин
где голубеет при свечах
мечта с печалью в этих нужных,
берущих за душу очах?

5.
Прохладно, пусто на Олимпе,
все боги ныне на Земле,
простой уют - под сенью липы
в объятьях смертных тихо млеть.
Под аромат земного тела,
изысканней любых духов,
для них мужчина или дева
восторг до первых петухов.
Полубожественная сила,
любовный пыл десятеря,
не одного с ума сводила,
себя заставив потерять.
Наутро с болью расставанья
мы возвращались в небеса,
прокляв могущественной дланью
свой опостылый райский сад.
И доносились крики, стоны
до самых ангельских хоров,
из тех любовью опьяненных,
тех зачумленных городов.

6.
Там каждый легкая добыча,
и каждый сладкая вина,
пусть виночерпия покличут:
еще вина, скорей вина.
Наутро вновь наполнят ванну
служанки полной молока,
тем, кто с обычными на равных
не остается на века.
Вверяя волю жажде плоти,
победой мучиться судьба,
но, Бог-свидетель, в их полете
Ему нет преданней раба,
А утоленный нежный идол
всем обнаглевшим от любви,
отдаст приказ убраться с виду,
и одарив, и умертвив.
Ведь люди жадны, торжествуя,
обожествленный интеллект
терпеть не может власти, сует
всепокоряющих утех.

7.
Смерть за любовь - уже отрада,
любовью смерть одарена,
и наслажденье, и отрава,
и соблазненье, Дориан.
Вот так слагаются легенды,
и высекается картуш
у основанья пирамиды,
чуть прикрывая наготу.
Подвязки слов на нежных ножках
так упоительно тонки,
и пусть мотив слегка поношен,
но он поется, как ни кинь.
За жизнь сдвигаются бокалы
и проливая тонкий звон,
они питают кровью алой
того, кто жаждет и влюблен.
Дай пригубить, не пей так жадно,
в дыханье жар, и в теле жар,
и то ли болен безоглядно,
то ль сладко пьян под стон гитар.

8.
Какое дело нам до боли
в сети изнеженных утех,
мы, сластолюбцы поневоле,
нарядим в слово каждый грех.
Разложим тысячи соцветий,
на стол поставим сотни блюд,
и ничего, что розы эти
всего на день, потом умрут.
Живя сейчас, сию минуту
садком, лавиною, гуртом
счета подписывать попутно
к раскаянию на потом.
А добродетель – это повод
себя на деле испытать,
ведь даже чаша у святого,
увы, должна быть испита.
За то природе человечьей
чумную переводим дань,
вкусив божественную нечисть
на редкость спелого плода.

9.
Итог ничтожной подоплеки
в созвездье крупных величин -
жара прельщается наколкой,
изящным росчерком чернил.
Передается губы в губы
и сладострастье, и чума,
бутыль вращается по кругу:
ночь, лето, осень и зима.
А в облаченье эпатажном,
достойном гамлетовских строк
по обе стороны Ла-Манша
чума ложится на песок.
На день восьмой от сотворенья
со вздохом: «это хорошо»,
сам Бог потребует горенья –
«банкета нам ещё, ещё».
Оставив нежных слов задаток
для заключения пари,
июль свой милый недостаток
смущением едва прикрыл.

10.
И в самом нежном поцелуе
являя сладостную смерть,
придет спасение от сует
в неплотно запертую дверь.
Сомкни уста на этом слове,
сомкни ресницы и забудь,
мы, осененные любовью,
раскрыв таинственную суть,
о ней ни слова не расскажем,
и выбор каждый совершит –
иль умереть июльской жаждой,
иль зачумленное испить.
И будет петь тихонько в уши
дыханье, сладкое от ласк,
и обещанья не нарушит,
та, что неведомо взялась.
Коль жизнь дана для наслаждения,
то было б жалкой суетой
нам торопиться с жарким рвеньем -
постой, мгновение, постой!

Послесловие...

Усы прикладывают к ручке
гусары, чуть смущаясь губ,
в салонной живости толкучки
поэтов собирает клуб,

Хоть флер любви царит всецело
вокруг дыханием цветов,
лишь только циник оголтелый
осудит музы мирный кров.

А что она, о да, прекрасна,
и лучезарна, и проста,
из причитающейся власти
всего улыбка на устах,

Да и к чему любви тенеты
в надменной вычурности жен,
немного дети все поэты,
и только алчный прокажен.

Сердечность слова не наруша,
едва ль опасны для гостей
Амуры лишь щекочут души
друг другу кончиками стрел.