Душевед

В моих руках гулкий бубен. Ритмичные звуки возносятся в жаркое безоблачное небо. Неподалёку, выжидая, собрались почти все люди из моего племени. Маленькая девочка, которую мне недавно удалось спасти от укуса змеи с помощью смеси трав, смотрит на меня, не мигая. Во взгляде больших карих глаз – надежда и уверенность. Уверенность в моих силах, в моём могуществе. И этот взгляд не даст мне совершить ошибку, убережёт от минутной слабости.
Сегодня я вызову дождь.

Привычным движением приникаю к отполированному, пропахшему ладаном дереву конфессионала. За тонкой перегородкой – пожилая женщина. Я не вижу её лица, не знаю её имени и титула. Только голос – надломленный, тихий. Она рассказывает мне, как однажды изменила мужу. Потом пришлось избавляться от чужого ребёнка. Рассказывает, как живёт с нелюбимым, и кается, что никак не может полюбить его. Я знаю: она ждёт, что божественная сила избавит её от тяжести в сердце, которая поселилась там с давних пор. Простит за то, что слабая женщина не сумела сделать счастливой ни себя, ни кого-то другого.
Мне не составит труда произнести фразу, которой жаждет её душа. И я отпускаю ей то, что она считает своим грехом.

Ветер июльской грозы врывается в открытое настежь окно, превращая занавески в паруса корабля. Поднимаю с пола упавшие бумаги. Перечитываю заголовок на одной из них. "О педологических извращениях в системе Наркомпросов". Это значит – отныне существует лишь одна точка зрения. Это значит – второй попытки не будет. Наклоняюсь над столом, ставлю размашистую подпись. Рука непроизвольно дёргается, и обыкновенно ровная линия прерывается внезапным изломом. Это моё заявление об увольнении. Забираю бумагу, выхожу из кабинета, закрываю его на ключ, предоставляя ветру вволю наиграться с листами неоконченной диссертации, на которых написано об одарённых детях, о ценности и уникальности каждого человека, о сильных и добрых людях светлого будущего.
Сейчас это будущее кажется мне неизмеримо, до слёз, далёким.

Лампочка в подъезде снова перегорела. Неудивительно, ведь фабрики и квартиры уже приватизированы теми, кто успел урвать своё, а до подъездов в буйном расцвете рыночной экономики дела никому нет. Достаю ключ, пытаюсь на ощупь вставить его в дверь, но шорох на лестничном пролёте заставляет меня резко обернуться. Тёмная тень приближается снизу, и ноги сами несут меня по заплёванным ступенькам наверх. Сегодня точно не мой день. Если бы я знала, кто папочка этого щуплого лопоухого мальчика, не сумевшего толком прочесть слова на картинках теста, вряд ли я стала бы обсуждать с ним проблемы умственной отсталости его сына, которого он полагал маленьким гением. Пусть бы ребёнок пошёл в нашу гимназию. Лучше быть уволенной директором школы за некомпетентность, чем вот сейчас... Я ткнула в кнопку вызова лифта. Снизу медленно поползла кабина. Куда быстрее нарастал звук шагов на лестнице. Съёжившись у стены, я пыталась замереть и даже не дышать.
Так, наверно, чувствует себя маленькая деталь, случайно попавшая меж молотом и наковальней.

За компьютером напротив сидит машинист электровоза. Он сосредоточен на выполнении методик, которые я предложила ему пройти. Через пару минут он закончит и в компании нашего техника отправится в поездку. Не настоящую, конечно. В искусственной кабине, где всё сделано точно так, как в настоящем поезде, и только ветерка в окошко не хватает. Машинисту не очень хочется кататься несколько часов в тренажёре, а потом снова проходить те же самые тесты, но он помнит мои слова о том, что трудится сейчас во имя науки. Во имя того, чтобы людей в депо не уматывали до потери сознания. Чтобы в ответ на требования начальства, жирующего на доходах компании-монополиста, они могли предъявить документ, защищающий их право на достойный отдых.
Впрочем, машиниста гораздо больше вдохновляет некоторая сумма денег, выплаченная ему за участие в исследовании. И он до сих пор недоумевает, зачем всё-таки на железной дороге нужны психологи.