Вдруг начинает читать середина поэмы

(Вдруг начинает читать стихи)
 
Опять зашло
сентябрьское солнце,
глаза у него остались открытые,
и замирает
вот это всех солнце,
глазами слушая ветер кротко.
Они остались
у солнца открытые,
глаза остались
у солнца открытые,
и это всех солнце
каждый раз знает,
что умирает
с глазами открытыми.
 
Халил:
Твои, что ли, стихи?
 
Магда:
Да нет, в школе учили...
я их читала,
когда за плитой стояла.
 
Там у них в западе главное дать понять,
что тебе ну никто не нужен,
это значит, конечно, что
и ты всем до фени.
 
Ну это, как если бы нутро умерло,
а тело осталось.
Я вот сейчас покажу
эту всеобщую ненужду:
смотри…
 
Как будто тебе в туалет пора давно,
а тебя заставляют улыбаться, чтобы
очень
приличным запомнили твои имидж и лицо.
 
Халил:
А я знаю, что такое ничто,
не философское,
а жизненное: когда понимаешь, что ты никто,
идешь в никуда, а сам харахоришься,
как будто кто-то и туда,
 
а впереди никого, ничего.
 
Ты меня не жалей,
увидела убогого, по-твоему,
неустроенного, матрас, тюки,
и давай воображать спасение утопающих.
 
А я просто переезжаю,
и все твое сердобольное представление о том,
что мне тяжело и я страдаю, — страх за себя.
 
Сережа пытается обнять Зою, целует ее, она его раздраженно отстраняет.
 
Зоя:
Отстань,
теперь здоровый секс только
у животных и трудовой бедноты.
 
Сережа:
Кретинка, все же слышно, не ори.
 
Тончик:
Нет, ори, ори,
развеселиться помоги!!!
Никак не можем развеселиться,
возьмите флажки!
Вот золотые по шмоткам стежки.
Вот громкие припевы, цветные платки.
 
Зоя подходит к Халилу и, пытаясь разозлить Сережу, берет его за руку, хотя и с отвращением, ведь он в несвежей с виду одежде, с сумками и матрасом, Сережа оттаскивает ее.
 
Сережа:
...истеричка.
 
Халил (отстраняет Зою и читает стихи из Низами):
Как сумасшедшие хохочут ветры,
а сердце хохочет с ними, и ветры
бросают в тебя все, что вертят.
Я понимаю твое сердце, Зоя,
сверху, слегка оно только злое.
 
Зоя (опять подходит к Халилу):
Мне страшно все время,
глотать боюсь даже,
ты баба потому что, говорит Сережа,
а я знаю, ему еще гаже.
Вот он ржет,
а тоска в глазах
всегда. все там же.
 
Зоя начинает смотреть в одну точку и читать считалочку (поезд все стоит, очень душно):
Братик и сестричка ходили в лесок,
братик однажды стал носорог,
проткнул сестричке рогом носок
и смотрит в глаза…
 
Вдруг начинает читать считалочку с каким-то почти остервенением, но смеясь:
А я пойду до синей речки,
разбросаю там колечки.
 
Ой, Иванушка дурак,
не ходи ты за овраг,
там седые камыши
душат маленьких мальчат.
 
Ты теперь совсем босой,
бегаешь в воде сырой,
я к водичке подхожу,
хлебушек несу.
 
На краюшку поплюю,
на водичку положу,
ты ладошку протяни,
хлебушек возьми.
 
Я пойду до синей речки,
разбросаю там колечки,
Ой, вода, вода, вода
стань же братику еда.
 
Сережа грубо оттаскивает Зою от Халила и сажает, держа за шею, делая скидку на то, что она выпила.
 
Сережа:
Истеричка озабоченная,
уже до хачей докатилась.
 
Тончик:
Все, чего нет, когда-нибудь будет,
я поэтому просто живу и встречаю
…тех тогда,
… когда
встречаю….
их.
 
Магда:
Ты следи за девушкой,
так и по рукам пойти можно,
на, накапай ей корвалол.
 
Сережа:
Ей просто нельзя было пить.
 
Зоя:
Сереж. Убери эту тупую хачиху.
 
Тончик:
Я практически живу в метро,
потому что здесь всё:
газеты, люди, божественная архитектура,
скорость, глаза,
дети, любовь людей
и их большие сердца,
и даже еда,
а для продажи товаров
сотни вагонов,
для отдыха — пассажирские места,
а иногда,
смотришь, ласточка взлетит и усядется
под потолком одна.
 
Халил (подходит к Зое, присел перед ней):
Так что же потом, сестричка,
что носорог,
он вытащил из ноги ее рог?
 
Зоя:
Нет, она ждет,
когда он снова станет братик
и домой ее отведет.
 
Халил:
А она не умрет?
 
Зоя:
Она никогда не умрет,
ей жизнь нашептал лесной конек.
 
Халил:
Лучше бы она Ленина прочитала
и из леса бежала,
с ногой или без ноги,
свободным человеком бы стала.
 
Зоя:
Но если она вырвется, уйдет,
братик носорогом останется или, может, умрет.
 
Магда:
Пусть умрет, если он злой носорог.
 
Тончик:
А что плохого в смерти,
это же хорошо, что он умрет,
в вечность уйдет.
 
Халил:
А чем братик лучше, чем носорог?
Откуда она знает, что ему сестричка?
Может, тот братик всегда и был носорог,
а она могла носорога братиком звать,
чтобы он не знал, что зверь, и не мог ее сожрать.
 
Тебе, пойми, не братика жалко,
а на земле жить страшно.
Сережа:
Короче, хач, от девушки моей отстань.
 
Халил:
Здравствуйте, меня зовут Халил ибн Хасан.
 
Протягивая руку, куртуазно кланяется.
 
Зоя:
А я Зоя.
 
Мы все время обсуждаем проблемы социума,
финансовый капитализм, труд,
стратегии, технологии, тактики и приемы,
мы хотим прогресса и улучшений,
говорим об эмансипации общества,
образовании, активизме,
хотим участвовать везде
всюду и постоянно, иначе забудут.
А ведь мы друг другу не очень нужны.
Зачем это всё, если мы
как-то друг другу противны.
 
Я думала, это борьба — во имя жизни,
а не жизнь — для борьбы.
 
Халил достает книгу, обращается к Зое. Читает ей Бернарта де Вентадорна:
 
Коль не от сердца песнь идет,
она не стоит ни гроша,
а сердце песни не споет,
любви не зная совершенной.
 
Люблю на жаворонка взлет
в лучах полуденных глядеть.
Все ввысь и ввысь — и вдруг падет,
не в силах свой восторг стерпеть,
ах, как завидую ему,
как тесно сердцу моему.
 
Сережа бросается на Халила, потом на Зою. Тончик и Магда пытаются их разнять.
Наконец все устают, затихают.
 
Магда:
Когда я в Германии работала, был у меня сосед,
хороший такой мужик, и мастер был на все руки.
Наркоман бывший, в тюрьме сидел четыре года, поэтому
официально никуда его не брали.
Петером его звали.
В общем, его по ходу как разнорабочего нанимали.
Мужчине пятьдесят семь, а выглядит на все семьдесят.
И руки —
то ли от инъекций, то ли дрался — по плечи в шрамах.
 
И все этот Петер умел.
И штукатур, и слесарь, и электрик,
и мебель восстанавливал, это значит плотник.
Что еще? Кафель клал, паркет, ковролин.
Технику чинил. Он совсем не пил.
 
Да и вообще он не для заработка вкалывал,
боялся просто быть один.
Когда трудился, он любил,
в полцены все делал,
чтоб, может, и заказчик его полюбил.
И люди любили скидки Петера,
а Петера они любить
не успевали.
 
А до того, как я там поселилась,
его, оказывается, однажды выселяли.
Там новый арендатор нанял его ремонтировать квартиру,
видит, человеку деньги особо не нужны,
и решил не заплатить.
Петер все доделал, уже уходил,
он денег сам никогда не просил,
ну просто ждал, что человек за труд заплатит.
А тот был выпивший, начал издеваться над ним,
типа, говорит, ты чмо асоциальное, давай иди.
Петер ушел сначала, а на следующий день напился сильно,
взломал замок, и весь ремонт свой изрубил,
ну, топором сначала, а потом гудроном полы залил.
 
Сережа:
А ты сама откуда, чеченка, что ли?
 
Магда:
Черкешенка я, Кабардино-Балкарская АССР,
слыхал?
 
Сережа:
А че без хиджаба,
у вас там женщины, небось, и на роже покрывало носят.
 
Зоя (истерично):
Я бы тоже свое лицо накрыла, надолго бы накрыла,
они лицо скрывают, чтобы душа выжила, понимаешь.
Когда ребенка в люльке качают,
его ведь тоже одеялом накрывают,
типа оберегают.
 
Сережа:
Души не существует.
 
Зоя:
А чем тогда мы, ну, стремимся.
 
Магда:
Я в жизни никогда эту поганую косынку не носила.
Мой отец ведь бригадиром в колхозе был,
сначала комсомолец, потом парторг.
Так вот, я все про Петера.
Пришел он как-то чинить мне выключатель,
поздно было.
 
Тончик (вскрикивает):
Небо, а вдруг ты все же человек?
 
Магда:
Не мешай рассказывать.
Ну в общем, поздно было,
остался Петер у меня,
я с ним легла,
ну просто так легла, не как к мужчине,
чтобы знал, что есть ну кто-то с ним,
а он, как все вы мужики, на автомате
изображать чего-то начал,
а сам-то не мог уже,
и как заплачет,
и вдруг как запоет:
 
Es wecket meine Liebe
Die Lieder immer wieder!
Die Lippen, die da traumen
Von deinen heissen kussen,
In Sang und Liedesweisen.
 
Von dir sie tonen mussen!
Und wollen die Gedanken
De Liebe sich entschlagen,
So kommen meine Lieder
Zu mir mit Liebesklagen!
 
So halten mich in Banden (Leander)
Die Beiden immer wieder!
Es weckt das Lied die Liebe!
Die Liebe weckt die Lieder!
 
Тончик:
Товарищи! Сегодня же 22 апреля!
Ленина день рожденья,
построимся, сколько нас, пятеро,
мы пойдем пятиконечной звездой
по вагону метрополитена,
возьми, Магда, Сережу за руку,
Сережа Халила, Халил Зою,
Зоя меня
— будет у нас круг звезда.
 
Они действительно берут друг друга за руки. Вдруг опять гаснет свет.
 
Сережа:
*****, чья это рука?
 
Свет опять включается.
 
Украли кошелек, хачи вонючие.
 
Бросается на Халила, выворачивает ему карманы.
 
Где кошелек?
 
Халил:
Я не брал, правда.
 
Сережа бросается на Тончика, сбивает его с ног.
 
Зоя:
Ему же некуда прятать, оставь его…
 
Сережа:
Значит, у этой черной коровы,
отдавай, старая ****а, сама.
 
Магда вытаскивает кошелек из сумки, отдает Сереже.
 
Сережа:
Гнать вас из Москвы всех надо,
ворье.
 
Зоя:
Зачем же вы, не ожидала от вас.
Отсюда ведь не убежишь,
воруете прямо на глазах.
 
Магда:
Никто не остановится, пока не умрет,
Поверишь, Зоя, не воровала, просто взяла,
чтобы оказаться хуже, чем вы,
чтобы что-то хотя бы было сказано,
а то сказать совсем нечего,
а так, что-то хотя бы началось.
 
Сережа (толкает ее в спину):
Сука, заткнись.
 
Магда спотыкается и продолжает:
 
И вот, когда Петер закончил петь, он сказал,
«Я хочу жить, а не терпеть,
даже если всё лучшее — слова,
и ты — слова,
и сердце — слова, и любовь — только из книги немодной глава,
всё это — есть».
 
Деньги я взяла, потому что немного свинья.
Всю получку племяннику отослала по федексу вчера.
А за квартиру платить послезавтра.
Значит, у Зары занимать.
А Зара такая коза.
«Ты прости, — Петер сказал, — любовь как ветер,
улетает, но есть»,
А я ему говорю:
«А я разве тебя люблю?
Знать тебя не знаю, не хочу».
А он отвечает:
«Но любви все равно...»
 
Вдруг опять гаснет свет.