Брат

Посвящается брату, Шульгину Александру Прокопьевичу, 22.03.1940 года рождения, уроженцу города Красноуфимска, Свердловской области, внезапно скончавшемуся от коронарной недостаточности, 27 декабря 2012 года.

 Детство и юность брата прошли на Юровской горе, на улице Набережная, дом 11(18), в провинциальном городке Свердловской области, Красноуфимске.
 Александр, так звали моего брата в жизни, а в детстве он был просто Сашка, Санёк, Санька, Шурик, который для меня, сестрёнки стал отцом и матерью, и подругой, и братом, и самое главное нянькой. Брату было всего семь лет, когда я   появилась в его детской жизни. Как брат отнёсся к моему рождению, я не знаю, но в том, что я для него, семилетнего была обузой, сегодня твёрдо убеждена.
  Брат, рождённый до войны, в марте сорокового года  был единственным помощником для матери одиночки и меня, родившейся уже после войны в тысяча девятьсот сорок седьмом году. 
  Шурик, так я называла своего брата в детстве и ему больше, чем маме приходилось возиться со мной - слабой, хилой, часто больной сестрёнкой. По пути в школу брат завозил, заводил и даже заносил меня сначала в ясли, затем в детский сад.  Средством моей доставки зимой были деревянные, после сваренные из железных прутьев санки, доставшиеся от кого – то по наследству из которых я всё время вываливалась или же удобные плечи брата.
  Мы с братом росли без отца и нас часто называли "безотцовщиной". Гораздо позже я узнала от матери, что её мужа – Шульгина Прокопия Власовича, 28 сентября  тысяча девятьсот сорок первого года забрали на фронт, а 26 декабря этого года он уже был убит в Калининской области, но похоронка на него пришла гораздо позже. Будучи, взрослой женщиной, я нашла фамилию и имя отца брата в «Книге Памяти» города Красноуфимска, Свердловской области, только с отчеством, Васильевич, а вот в «Галерее Памяти» погибших, так и не увековечена его фамилия. Мама, обиженная на непосильную для женщины судьбу, никогда не рассказывала нам ничего о нём, но тщательно хранила похоронку и единственную фотокарточку, чёрно – белого цвета, где они сфотографированы вместе с Прокопием Власовичем. Позже в её жизни были мужчины, но она не пожелала с ними регистрироваться, оставаясь в фамилии погибшего мужа, до конца своей продолжительной жизни.
 Навязанная немцами война отняла у молодой женщины мужа, оставив её с маленьким сыном в возрасте полутора лет и долгами, но в небольшом своём домике, который они приобрели с мужем всего лишь за два месяца до начала проклятой войны. Как мать с сыном, моим братом, Шуриком жили в годы войны, я не знаю, потому что мама упрямо не хотела рассказывать о прошлом. На мои назойливые вопросы о годах войны мама тут же задавала мне свой,встречный вопрос: "А тебе зачем"? И скупо отвечала: "Там для тебя нет ничего интересного".
  Из детства, я хорошо помню вход с улицы во двор с небольшой калиткой из горбыля и длинную, узкую тропинку к домику, вросшему в землю, что зимой всегда прятался в снегу, а летом обрастал зелёными грядками, где жили и по - детски хозяйничали мы с братом. Мать мы видели редко, обычно ближе к ночи или рано утром, и обязательно два раза в месяц, в дни получки и аванса, когда она наделяла нас сладостями или попросту гостинцами. Это были всегда пряники: тульские, мятные, молочные в виде птичек с яркими глазами и обязательно конфеты в ярких, шуршащих обёртках. Спали мы с братом на одной кровати "валетом" и прятали сладости каждый под своей подушкой. Вот тут то, в самый раз рассказать о том, что умный братец съедал свои сладости первым, после чего, ухищрялся выманить их у меня, глупой и доверчивой сестрёнки. К сладостям я относилась экономно, оставляя на последующие дни, но оставаясь без сладостей, горько плакала, причитая от обиды, вслух. И, если мне удавалось по детской глупости пожаловаться на брата, тогда мама могла бить его кулаком, ремнём, подзатыльниками, вицей, даже палкой. Захлёбываясь слезами, я просила маму:«Не бей, не надо, он - хороший». 
  Мать работала в паровозном депо в смену, чтобы прокормить двоих детей, да ещё находила время вырастить и продать зелень с огорода, держать поросёнка и козу.  Мы с Шуриком никогда не оставались без обязанностей: прополоть и полить грядки, накормить вовремя поросёнка, кур, перевезти козу через речку пастись и привезти обратно,а зимой принести воды с колонки с другой улицы, наколоть дрова и занести дрова в дом на завтра, расчистить дорожку к дому от снега...  Все мамины задания, мы должны были выполнять, без противоречий, иначе ждала расплата.
  В летнее время брат возил меня на скрипучем, старом, крашеном велосипеде за грибами, да за ягодами. Я тряслась сначала на раме, затем на багажнике «велика»,  однажды даже до синяков на худосочной, детской попке. После этого случая  Шурик привязывал к раме, и к багажнику велосипеда подушку - «думочку», чтобы длительный путь, из города, с Юртовской горы, в лес, за село Криулино, не показался для меня «твёрдым». Сейчас я думаю, что и он не оставался без синяков в интимных местах, переваливаясь на горизонтальной раме велосипеда вправо и влево но, считаясь старшим, не делился со мной своей болью. Когда приезжали в лес, я от страха тихонько попискивала:«Шурик, я боюсь»,- и всегда слышала его взрослый ответ:«Не п…, Валька, я с тобой». Получив, собирушку, я, ползая на коленках, собирала ягоды, а грибы, собранные мной, обычно выбрасывались без объяснений. Криулинский лес в детстве мне казался дремучим, сосны и ели высоченными, поэтому в большинстве случаев я не отходила от брата, если не считать одного случая, когда от усталости уснула, положив голову на пенёчек. Ягоды и грибы, собранные братом и «мной», съедались и даже заготавливались впрок.
  Особенно мне помнятся летние рыбалки с братом на речке Уфе, в заброд, когда брат, стоя по пояс в воде, ловил пескарей и кидал мне на берег. Однажды, по моей  детской оказии, ведро опрокинулось и рыбки утонули в реке. Я плакала от досады, что домой несу пустое ведро, а брат успокаивал: "Да ладно, сестрёнка, не реви,  скажем мамке, что рыба не клевала. "Нашу" рыбу, мама готовила на ужин или на завтрак. Однако, самое вкусное лакомство в детстве для нас с братом – был кусок хлеба, намазанный маргарином, посыпанный сверху сахарным песком.
  Друзья брата никогда не обижали меня, не отталкивали, не забывали и всегда находили для меня посильное место в их играх и развлечениях. В одном зимнем развлечении - катание на санках "поездом" я всегда занимала второй этаж над лежачим, закадычным другом брата, Аликом, потому, что Сашка всегда был ведущим в санном поезде. Санный путь тянулся по Набережной улице под горку и круто спускался к речке Уфе. Помню, ручонки мои вцепились в фуфайку Алика, раздалась команда:«Понеслись»! И ничего бы не произошло, если бы санки не наехали на оголившийся от снега камень. Вдруг, под нами что - то заскрежетало, санки тормознули и я, как птица, по инерции вылетела из "поезда", пробороздив лицом колючий, мартовский снег. С лица струилась кровь, я не ревела, а «базлала» от страха и боли на всю улицу, а брат с Аликом несли меня, "раненую", на четырёх  руках, скрещенных замком. Из ворот домов выходили мужчины и женщины с нашей улицы, жалея меня, подсказывая рецепты лечения, а брат, как взрослый, говорил мне:«Не реви, Валька, до свадьбы всё заживёт».
  Если ходили купаться, значит, всей улицей, с друзьями, но брат нырял с камешка, а я ползала в заливчике, там, где речка Саргушка впадает в речку Уфу. После купания, брат всегда предупреждал меня:«Не говори мамке, что ходили на речку, если скажешь - побью»,- и я молчала. Однако, не помню даже одного такого случая, чтобы Шурик, действительно, бил меня, но хорошо помню, что брат часто подшучивал и смеялся надо мной.
  Когда мама уходила на работу в ночь, брат старался убежать из дома и, чтобы  я скорее заснула, он пугал меня: «Если не будешь закрывать глаза, придёт «бабайка» и заберёт тебя». Закрывая глаза, под страхом давления я не засыпала, а Шурик, как то совсем не слышно для меня «смывался» из дома. Я открывала глаза, но брата уже, рядом, не было. Вот тогда я пряталась за пирамиду подушек, чтобы «бабайка» не увидел в окно, что я осталась одна. Мучаясь в одиночестве от страха, незаметно для себя я засыпала, не дожидаясь появления «спасителя», но, если он, возвратившись домой, заставал меня, трясущуюся от страха, то ложился уже не валетом, а рядом со мной. Тогда, я уютно устраивалась на одной из его рук, а другой рукой он похлопывал меня, напевая или наговаривая, монотонно под ухо,  непонятные для меня военные песни: "Шёл отряд по берегу"...или "По долинам и по взгорьям"...  Эти колыбельные песни детства от брата я помню до сей поры.
  Брат всегда что - то мастерил своими руками. Это были самодельные - лук со стрелами, пистолет, ружьё, рогатки, удочки, деревянные щиты.  Он колотил, строгал, пилил, я же всегда крутилась рядом, посильно помогая ему собирать мусор от его творчества или, попросту, путалась под ногами. В детстве я считала брата сильным, наверное, потому, что Шурик в нашей семье был самым "взрослым мужчиной" - он  колол дрова, носил на коромысле воду, чинил забор, топил печку, и, бывало, носил меня на руках и самостоятельно соорудил голубятню на крыше дома. В голубятне мы с братом проводили время в дождливую, ветреную и даже зимнюю погоду, там же, только в одиночестве брат прятался от сердитой мамы. Только теперь, я понимаю, с каким риском он затаскивал меня на крышу по жердочкам незакреплённой лестницы, подбадривая:«Не трусь, Валька, я тебя держу». В моей детской груди всё время "сидел" страх, но брат помогал мне его преодолевать. Он удалял больные зубы во рту с помощью нитки и входной двери сначала себе потом и мне. Вам и не представить, что было со мной после таких хирургических операций.
  Мать была требовательна к брату, как к настоящему мужчине, а он был всего лишь ребёнком, с украденным детством, лишенный материнской любви и ласки. Шурик, взрослел, и отношения у него с мамой откровенно портились, потому, что рисовал карты простым карандашом, фиолетовыми чернилами, даже играл в них, покуривал папиросы «Беломор-канал», убегал с уроков - и маму вызывали в школу. За «дурацкие» увлечения мать лупасила Шурика на моих глазах и кричала обычно:«Я «выбью» из тебя эту «дурь»»! Игры Шурика в карты мама считала самой вредной дурью. И всё же ей удалось «выбить» эту «дурь». Брат, будучи уже же взрослым, всегда отказывался от предложений - играть в карты, а мы, его сёстры, так и не научились в них играть.
 Мне всегда хотелось защитить брата, но мать в порыве гнева произносила: "Уходи, а то и тебе сейчас попадёт". Защитить его мне не удавалось, только лишь по – детски, пожалеть: «Не плачь, Шурик, я тебя люблю»,- после чего мы обнимались и плакали "дуэтом". Наш сердечный дуэт мать растаскивала и закрывала брата в одиночестве в чулане или сарае. Конечно, нелегко было одинокой женщине с двумя детьми, поэтому она была суровой, грубой и властной, и била нас от женского бессилия, но не нам её судить.
  Жесткое отношение матери к сыну повлияло на характер брата, Шурик часто бывал грубым, резким, вспыльчивым, несговорчивым. Чтобы избежать материнских наказаний Шурик прятался в картофельной борозде, сортире, голубятне или лёжа на крыше  навеса, пристроенного к дому. Брат прятался. Я его искала и находила, тогда он, сердито грозил мне кулаком. По глупости я, как заворожённая, глядела туда, где прятался брат, а умная мать делала вид, что ничего не замечает.
  Осенью тысяча девятьсот пятьдесят пятого года в нашем доме появился незнакомый нам с братом мужчина с яминой на лбу, затянутой кожей, как последствие ранения на войне. Это был второй мужчина после законного мужа в жизни нашей матери, а первым был мой отец, фронтовик, с которым я познакомилась, уже, будучи, сорокалетней женщиной. С появлением в доме отчима, в жизни брата наступили совсем плохие времена. Окончив семь классов и Красноуфимское СПТУ, он шестнадцатилетним парнем, уезжает, поднимать целину и это было настоящим бегством брата из дома, от матери и отчима.
  Мать и отчим начинают строительство нового дома с большими окнами, смотрящими на улицу Набережную. И на десятом году моего детства, мама в январе приносит из роддома девочку, маленькую сестрёнку, Галю, завёрнутую в тёплое, толстое одеяло, для которой уже не брат, а я стала нянькой в возрасте неполных десяти лет.
   По истечении восемнадцати лет, Шурик по повестке возвращается в Красноуфимск  и его забирают служить в ряды Советской Армии на три года. Его солдатская служба проходила в знойных степях Казахстана, где он, несмотря на выносливость и железное терпение столкнулся с пытками дедовщины. В результате серьёзных травм головы, брата комиссовали из Армии. Его медицинское заключение, как волчий билет, без права поступить учиться в техническое училище или устроиться на лучшую работу. Его мечте - стать помощником машиниста тепловоза не суждено было осуществиться.
  В заключении я хочу рассказать, как сложилась дальнейшая судьба моего брата, Александра, во взрослой жизни, не останавливаясь на излишних подробностях. После Армии Александр подался в столицу Урала, город Свердловск, где познакомился и женился не на той женщине, как говорили в нашей родне. Вместе с женой излишне увлекался спиртными напитками. В общении брата с семьёй появился дух русского мата, который легко, как приставка применялся не только в семье, но и в общении с другими людьми. Две его дочки, Людмила и Лера, выйдя замуж, тоже, как и их мама, употребляли спиртные напитки вместо чая. Брат освоил простые рабочие  профессии: тракториста, экскаваторщика, бульдозериста, кузнеца и помимо своей работы часто выполнял домашнюю работу. Он не чурался сварить обед, что то сшить, сделать заготовки на зиму, испечь хлеб или пирог с любой начинкой и каждый год, летом, собирал в лесах черемшу, ягоды и грибы, а в совхозах осенью, по найму, убирал овощи. 
  Александр, несколько раз пытался перевоспитать свою жену, я думаю, что  нетрудно догадаться как, да так же, как когда - то воспитывала его мать. Он даже уходил из семьи, но не получив в другой семейной атмосфере взаимопонимания, вернулся обратно в пьяное логово. В результате чрезмерного употребления головокружительных напитков, первой умерла жена, второй умерла старшая дочь, третьей умерла младшая дочь. У дочерей остались дети: два мальчика и две девочки, значит, четверо внучат у брата, трое из них своенравные подростки, по наследству с пристрастием к спиртным напиткам.
  Большое участие брат принял в решении судьбы младшей внучки, Анечки, даже попытался стать её опекуном, потому что дочь лишили материнских прав. Потеряв семью, оставшись один, как волк, брат резко изменил облик жизни в положительную сторону. Он заметно меньше и реже стал употреблять спиртные напитки, отрастил бороду, а седые длинные волосы завязывал на затылке резинкой, его лицо дополняли красивые голубые глаза без блеска. Аккуратный, симпатичный дедушка, в одежде по  моде стал гораздо ближе к сёстрам, но изношенное сердце не выдержало. Двадцать седьмого декабря две тысячи двенадцатого года у брата, Шульгина Александра Прокопьевича, остановилось сердце, он скоропостижно, ушёл из жизни, в возрасте семидесяти двух лет. В храме, на его похоронах, в городе Свердловске, я рыдала... Мне, его сестре, Вальке, уже шестьдесят пять полных лет, и, не стесняясь своих слёз, я вспоминаю своё необычное детство, тесно связанное с братом.
  Брат не знал своего отца и никогда  не пользовался никакими льготами, от Государства, как сын погибшего солдата и, чтобы содержать семью, себя и квартиру он работал на пенсии, дворником, до последних дней своей жизни, заставляя больные ноги ходить.
  Прочитав мой рассказ, может быть, будет кому - то интересно, как выживали,  приспосабливались, адаптировались и проверялись на прочность обстоятельствами жизни дети подранки, рождённые перед началом навязанной Гитлером войны. Сегодня я уверена, что детская и взрослая жизнь брата сложилось бы по - иному, если бы не эта проклятая война!

  22.03.2013.  Валентина Скворцова (Шульгина), сестра брата по линии матери.

В канун 75 летней годовщины Победы над Фашистской Германией мне удалось успешно похлопотать перед Администрацией города Красноуфимска, Свердловской области - имя и фамилия отца моего брата (Шульгина Прокопия Власовича) высечены на Аллее Памяти города Красноуфимска, Свердловской области.