Стихи об отце

Письмо отцу

Ветер или ты листы колышешь?
Пробирает медленная дрожь.
Почему-то знаю, что услышишь.
Как-нибудь по-своему прочтёшь.

Нет тебя давно у нас в квартире.
Где же в этом мире ты теперь?
Каждый вторник, как пробьёт четыре,
по привычке я смотрю на дверь.

Как наш Денди прыгал, обезумев,
в нетерпенье свёрток теребя!
Ты ещё не знаешь: Дендик умер.
Ровно через год после тебя.

Стало страшно выходить из комнат, —
вдруг споткнусь нежданно при ходьбе:
кто-то обязательно напомнит
мне тебя на улице в толпе.

Твои книжки выстроились ровно,
говорят со мной наперебой.
Детские стишки мои, любовно
все переплетённые тобой.

Письма, и статьи твои, и речи —
не волнуйся, всё сохранено.
Я лишь в ожиданьи нашей встречи
поняла,что мы с тобой — одно.

Ты приснишься мне на день рожденья?
В небе ковш изогнут, как вопрос.
И твоё реальное виденье
проступает сквозь завесу слёз.

Из кривых и прыгающих строчек
словно перекидывая мост,
вижу твой замысловатый росчерк,
вижу руку с родинками звёзд.

О тебе узнаю всё из сна я.
Как тебе в обители иной?
Я тебя ничуть не вспоминаю,
просто ты по-прежнему со мной.


***
В альбоме старом дремлет времечко,
где каждым мигом дорожу.
Ещё я маленькая девочка,
и за руку тебя держу.

Дрожу над этой фотографией,
где я ещё пока твоя,
и где на фоне печки кафельной —
вся наша целая семья.

И в доме мирный был уклад ещё,
ещё церквей не пел хорал,
и незнакомо было кладбище:
никто ещё не умирал.


***
В недоступное измерение
ты ушёл, от земли отчалив,
и каким-то глубинным зрением
я гляжу на тебя, отчаясь.

В царстве сна, в государстве памяти
наши встречи с тобою грустны.
Давит на сердце тяжесть каменная,
мне не выбраться из-под груза.

Фотокарточка на надгробии.
Взгляд невыспавшийся, усталый.
Отраженье твоё, подобие
на земле без тебя осталось.


***

Как не хватает мне отца,
его фигуры и лица,
его видавшей виды шляпы
и слова ласкового "папа".
Парки расплетается клубок.
Тычется комочек в левый бок.
Этой нити вечно виться, длиться.
Прежних дней струится вереница...

Снег, идущий миллионы лет,
миллионы раз мне скажет "нет".
Тысячи безжизненных снежинок
мне напомнят тысячи ошибок,
что поправить нам уже нельзя.
Я иду, по памяти скользя.
Но сквозь лёд кромешной мерзлоты
вновь упрямо проступаешь ты,
как черты на мокром фотоснимке,
где с тобой лицом к лицу в обнимку.

Ты, облетевший календарь,
тем днём опять меня ударь,
когда лежал, объятый тьмой,
глухонемой, уже не мой...
Задую памяти свечу.
Я больше помнить не хочу!
Но опять встаёт свеченье дней,
где ты чем далече, тем родней...
И, сердце стиснувши в горсти,
хочу хоть что-нибудь спасти
из людоедской пасти времени
и унести с собой из темени.

Ты превратился в скрип дверной,
в стук веток, ветра вой ночной,
в звезды вечерней слабый свет,
в далёкий чей-то силуэт,
в скупую горсточку кутьи,
в твои заметки и статьи,
в волну на волжском берегу,
в сиротство, жалость и тоску...

Январь мне с каждым годом всё страшней.
А ты мне всё нужнее и нужней.
Известие о смерти лживо.
Ты жив. Всё помнится так живо.
Всё, что во мне тоскует и грустит
и что скорее жизнь мою скостит.

Я приду к тебе подземным ходом,
приплыву по Волге пароходом.
Подземный ход —
под зимний лёд,
под сотни дней,
замёрзших вод.
Вчерашний снег,
вчерашний день,
что зазвенит —
едва задень,
и отзовётся эхом вдаль
с ума сошедший календарь.


***

Всё умерло. И только память
прокручивает ленту дней.
О, как она умеет ранить,
высвечивая, что больней.

Оно всегда, всегда со мною, —
в груди залитое свинцом,
твоё прощальное, родное,
твоё смертельное лицо.

И, равнодушны, как природа,
чужие лица плыли прочь,
когда ты так бесповоротно,
непоправимо канул в ночь.

О, если бы какой-то выход, —
шальная мысль явилась мне —
пусть это бред, безумье, прихоть, —
счастливый лаз в глухой стене,

забитый наскоро, небрежно
заложенный кривой пролом,
куда влетает ангел нежный
и аист шелестит крылом...

О, если б время заблудилось,
споткнулось, сбилось бы с пути,
как Божья шалость или милость,
и где-то там, в конце пути,

в какой-то путанице рейсов —
вагон забытый, сам не свой,
который бы умчал по рельсам
туда, где ты ещё живой...

И окликают нас могилы,
и обступают всё тесней.
Я снова слышу голос милый
и вижу словно в полусне:

бессмертным символом разлуки,
весь мир навеки породня, —
крестов раскинутые руки,
которым некого обнять.


***
Ты умирал на пике декабря.
Зачем мне Бог, не знавший милосердья?
И это сердце, бившееся зря,
раз не могла отнять тебя у смерти?

Часы спешили, учащая бег,
и обещая обновленье судеб.
А снег летел в грядущее, в тот век,
где нас с тобой вдвоём уже не будет.

Любить в прошедшем времени нельзя.
Как примириться с этою дырою,
в которую всё сыпется, скользя,
лишь только человек глаза откроет?!

Застыли стрелки в замкнутом кругу.
Как будто навсегда заледенели.
Я это помнить больше не могу,
блуждая здесь среди людей, теней ли.

Глазами звёзд глядишь над головой.
Стволы дерев — как чей-то мёртвый остов.
И сквозь меня могильною травой
растут слова, пронизывая остро.


***
Зову тебя. Ау! — кричу. — Алё!
Невыносима тяжесть опозданий,
повисших между небом и землёй
невыполненных ангельских заданий.

Пути Господни, происки планет,
всё говорило: не бывает чуда.
Огромное и каменное НЕТ
тысячекратно множилось повсюду.

Ты слышишь, слышишь? Я тебя люблю! —
шепчу на неизведанном наречьи,
косноязычно, словно во хмелю,
и Господу, и Дьяволу переча.

Луна звучит высоко нотой "си",
но ничего под ней уже не светит.
О кто-нибудь, помилуй и спаси.
Как нет тебя! Как я одна на свете.


***
Где ты? Где воды Стиксовы
твой охраняют покой?
Там, где тебя настигну я
и припаду щекой?

Или вот это жалящее,
запёкшееся в груди —
и есть твоё обиталище
последнее на пути?

Твоё запасное вместилище,
твой выход на этот свет?
Но знаю душою стынущей,
что утешения нет.


***
Открыло утро полог голубой.
А у меня теперь одно мерило:
пространство улыбнулось мне тобой,
окликнуло тобой, заговорило.

Ты где-то там, в лазоревом краю,
но время ничего ещё не стёрло.
Дома сжимают улицу твою
и мне до боли стискивают горло.

Так жадно рыщет памяти радар,
что, кажется, протянешь руку — вот ты...
В шкафу хранится твой предсмертный дар —
последняя — о Чехове — работа.

Как долго то, чем жив был и храним ,
моей души ослепшей не касалось.
"О, как ничтожно было то, что им
любить мешало..." — то о нас писалось!

Упрямо, в ту же реку, сквозь года
к тебе стремиться снами и стихами...
О, если б знать тогда, что навсегда
твои шаги по лестнице стихали.


***
Нежность держала всегда в чёрном теле.
Не обняла, не поцеловала ни разу.
А теперь держусь без тебя еле-еле
и тоску глушу в себе, как заразу.

А теперь неотданное объятие душит,
радугой висит над моей головою.
Послушай мою наболевшую душу,
как она по ночам по-собачьи воет.

Я тебя обнимаю сквозь все преграды,
сквозь все утраты, года, столетья.
Как была бы тебе я безумно рада,
если б встретились на том свете.


 ***
Ночь чернеет неизвестностью в окно.
Мы с тобой не говорили так давно.

И листочки, что печатал ты в тиши —
кладезь мудрости, заботы и души,

так давно ты мне уже не приносил.
Тосковать и вспоминать уже нет сил.
 
Как случилось, почему же так, родной?
Это я, всему лишь я тому виной.

Над балконом кружат стаями стрижи...
Я люблю тебя, что делать мне, скажи?!

Как вернуть, и досказать, и долюбить,
как себя или тоску в себе убить?

Ты на снимке незаметно улыбнись.
Ты из детства мне явись или приснись.

А в мою уже навеки влиты кровь
твои шахматы, и Волга, и любовь...


***
 Этот месяц, полный тьмы,
 полный холода и горя,
 где с тобой расстались мы,
 тишины не переспоря... 

 Как живётся там тебе,
 за седыми небесами,
 в муке ль, радости, мольбе —
 сны мои расскажут сами. 

 Так же там ты одинок ль,
 как при жизни был со мною?
 В перевёрнутый бинокль
 вижу давнее, родное. 

 И, с тобою говоря,
 вижу то ли явь, то ль сны я:
 смерти мёртвые моря,
 чёрный ход в миры иные...

 Боль родства пронзит иглой,
 но не сшить, как ни старалась,
 то, что разорвало мглой,
 что, как связь времён, порвалось. 

 Шрам от месяца кривой —
 словно рана ножевая.
 Не проходит ничего.
 Ничего не заживает. 


***
Я знаю, истина в вине.
Не в том, что плещется на дне —
в неискупаемой, нетленной.
Она лежит на дне души.
Ей тяжко дышится в тиши.
Она одна во всей вселенной.

Неутолимая печаль
меня терзает по ночам.
Кому поведать? Богу? Людям?
И я бреду в своём аду
и повторяю, как в бреду:
«О, как убийственно мы любим!»

Ночной звонок. Алё! Алё!
И мысль безумная мелькнёт:
а вдруг твой голос я услышу?
Раздастся в дверь тревожный стук,
и — сердца вздрог: а вдруг? А вдруг?!
Но это дождь стучит по крыше.

Плесну в бокал себе вино.
Но, словно кровь, оно красно.
Мы пьём и пьём хмельное зелье,
не понимая, что хмельны
не от вина, а от вины,
и будет ужасом похмелье.

Пройдёт сто лет, сто раз по сто...
Ничто не сгладится, ничто!
Она навек со мною слита,
как горб проклятый за спиной.
О, как в сравнении с виной
легка и сладостна обида!

Вина даётся нам сполна.
Её не вычерпать до дна.
И каждый день мой ею мечен.
Я от неё не излечусь.
Я с ней вовек не расплачусь.
Хотя платить уж больше нечем.

Я знаю истину: она
для понимания трудна,
пока не бьёшься в исступленье.
Я знаю, что такое Бог.
Бог — это боль, что он исторг.
И — искупленье, искупленье...


 ***
 Твой светлый образ бродит по земле.
 Он освещает жизнь мою во мгле,
 как дом, что вырос посреди аллей
 и смотрит на меня глазами окон.
 Я догадалась — то не просто дом,
 он кем-то Высшим послан и ведом,
 я чувствую, склонившись над листом,
 как он косит в окно фонарным оком. 

 Бессонница, весна ль тому виной,
 что всё это случается со мной...
 Ну что ты беспокоишься, родной, -
 мне хочется сказать как человеку.
 Я помню, я люблю тебя и жду,
 с тех пор как ты в двухтысячном году
 отбыл на новогоднюю звезду,
 а я вдруг отошла другому веку. 

 Я возле дома этого брожу.
 Я кладбище в душе своей ношу.
 Но никогда его не ворошу,
 чтоб не тревожить сон родных и милых.
 Им плохо, если плачу я о них,
 когда я вызываю их из книг,
 когда я к ним взываю каждый миг
 и вижу, что помочь они не в силах. 

 О как же нужно холить и беречь
 любую из земных недолгих встреч,
 как музыку, впитать родную речь,
 запомнить насмерть жилочку любую,
 и этим жить, и это пить и петь,
 вобрать в себя и на себя надеть,
 чтобы за вами в светлое лететь,
 а не в мученьях корчиться вслепую! 


***

Это ничего, что тебя — нигде.
 Ты уже давно у меня везде -
 в мыслях, в тетради и на звезде,
 и в дебрях сна...
 Это ничего, что не увидать.
 Я всё равно не смогу предать
 и ощущаю как благодать
 каждый твой знак. 

 Бог не даёт гарантий ни в чём.
 Выйдешь в булочную за калачом,
 в карман потянешься за ключом -
 а дома - нет...
 Здесь больше нечем, некуда жить.
 Мир разорвавшийся не зашить.
 И остаётся лишь завершить
 цепочку лет. 

 Невыносимо то, что теперь.
 Неудержима прибыль потерь.
 Недостижима милая тень.
 Жизнь - на распыл.
 Всё нажитое сведу к нулю,
 прошлому — будущее скормлю,
 но ты услышишь моё люблю,
 где б ты ни был.


***
Листья падают – жёлтые, бурые, красные – разные.
Все когда-нибудь мы остаёмся на свете одни.
Одиночества можно бояться, а можно и праздновать.
Я иду на свиданье с тобою, как в давние дни.

Я иду на свиданье с собою – далёкою, прошлою.
Вон за тем поворотом... туда... и ещё завернуть...
И хрустит под подошвами пёстрое кружево-крошево,
как обломки надежд и всего, что уже не вернуть.

Не встречается мне. Не прощается. Не укрощается.
В чёрном небе луна прочитается буквою «О».
Не живётся, а только к тебе без конца возвращается.
Одиночество. Отчество. О, ничего, ничего...


***
Чужой мобильник, брошенный в траву,
звонит, звонит кому-то в синеву.
И мне казалось, это зов оттуда,
сюда, ко мне взывающее чудо.

Я наклонилась над лесной травой.
Ты звал меня, незримый, но живой.
Но не посмела клавишу нажать я...
И радуга висела как объятье.


* * *
Опять между нами беседа ведётся немая.
Теперь ты навеки в моей растворился крови.
Ведь смерть ничего у нас, в сущности, не отнимает,
она сообщает лишь новую форму любви.

А равно и жизни... И слышу твой голос я снова,
срывая с души наложённые временем швы.
"Мне кажется, – Пушкин писал Александре Смирновой, -
что мёртвые могут внушать свои мысли живым".

Не знаю, как выразить это понятно и точно...
Что смерть? Это просто привычное миру ЧП.
К тебе припадая, впадаю я в первоисточник.
Тебя навещая, я лишь возвращаюсь к себе.


***
Как под окном деревья разрослись!
Как генеалогическое древо...
В тот год, когда вы с мамой развелись,
ты приходил ко мне домой по средам.

Мне этот день все годы душу грел.
Ты покупал мне сок и шоколадку.
Я ела и читала. Ты смотрел.
И это было нам обоим сладко.

Чужая радость больше, чем своя...
По ней сейчас справляю я поминки.
Деревья облетевшие стоят,
как наших душ рентгеновские снимки.


* * *
У декабря твои виски седые –
проигранные с временем бои.
А у небес – глаза немолодые,
похожие до боли на твои.

Не отыскать мне там тебя, как Герде...
Кого молить, как в сказке: "отдыши!"?
Никто не знает день грядущей смерти.
Я знаю смертный день своей души.

Он наступил, когда необратимо
ты растворился в тёмной глубине.
Твоя могила здесь конспиративна.
Тебя там нет. Ты погребён во мне.

А жизнь души осталась там, за кромкой
другого века, в дымке голубой,
и обернулась мукою негромкой,
воспоминаньем пестующей боль.

Она сейчас всего лишь оболочка,
как будто я сама себе лишь снюсь,
и жизнь – отсрочка, только проволочка
до той поры, пока соединюсь

с тобой. С самой собой. Не нужен повод
отныне, чтобы плакать в тишине.
И – сквозь ночей спускающийся полог:
"Прощай, прощай и помни обо мне!"


***
Какое странное посланье...
Скользят туманные слова
и уплывают в мирозданье,
блеснув прозрением едва.

Глухие завеси сомкнулись.
Строка размыта, неясна.
Мы вновь с тобою разминулись
в дремучих коридорах сна.

Тот шифр моею кровью набран,
но тщетно силюсь до конца
я разгадать абракадабру -
посланье мёртвого отца.

Мне не прочесть, и не ответить,
и не дождаться ничего,
и снова биться рыбой в нетях,
в тисках сегодня своего.


***
Нет, ты не умер, просто сединой
со снегом слился, снежной пеленой
укрылся или дождевой завесой.
Мне снился дождь и где-то в вышине
незримое, но явственное мне
объятие, зависшее над бездной.

Оно, что не случилось наяву,
как радуга над пропастью во рву,
свеченье излучало голубое.
Был внятен звук иного бытия.
Нас не было в реальности, но я
всей кожей ощущала: мы с тобою.

Ты мне свечой горишь на алтаре,
полоскою горячей на заре,
когда весь мир еще в тумане мглистом.
Однажды рак засвищет на горе,
и ты, в слезах дождя, как в серебре,
мне явишься в четверг, который чистый.


* * *
Память, закоулки обнажи.
Ты пришёл... В своё садишься кресло.
Просишь наточить тебе ножи.
Всё, как было. Всё опять воскресло.

Вот тебе я супу налила,
вот пирог разрезала на части...
Как же я тогда не поняла,
что вот это-то и было счастье!

Между нами пролегли века.
Ты остался навсегда в двадцатом,
в уголке гранитного бруска,
датами серебряными сжатым.

Хорошо наточены ножи.
Не заметишь – как уже в крови ты...
Ты не выжил. Я не в силах жить.
Счёт ноль-ноль. И мы с тобою квиты.

Я с тобою заживо живу,
призрак твой пою своею кровью.
И люблю во сне и наяву
самою бессмертною любовью.


***
Вся я родом из нашего общего прошлого,
из тебя выросшая, тобою проросшая.

Но глядят на меня небеса пустоглазо
и ни внять, ни унять одинокого гласа.

То, что было отброшено, запорошено —
то теперь всего ближе, всего дороже мне.

Как же жить мне с этой зияющей брешью,
не обнявшей, не выплакавшей, не обретшей?

Уж зима, как твои, мои волосы выбелила,
а не сгладилось, не забылось, не выболело.

И зависли бессильно меж бездной и высью
запоздалых стихов безответные письма.


* * *
Как поздно я выучилась любить.
Не вылечиться, не умереть, не забыть.

И кто разрешит безбилетный проезд
в страну из руин и разверзшихся бездн?

Как ни затыкай эти дыры платком –
повсюду нездешним несёт холодком.

Устала писать я стихи в никуда,
которые ты не прочтёшь никогда.

Устала я кликать на том берегу
и каждое лыко ставить в строку.

Я так не могу. И не так не могу.
Беззвучен мой голос, и сердце в снегу.


***

На удочку — ах! - уличного сходства
попалась, уличив себя в тоске.
И жизни поступь, прерывая ход свой,
споткнулась, как о камень на песке.

И сердце кровоточило и билось,
как пойманная рыба из тенет.
Душа моя, тоска моя забыла,
что уж давно тебя со мною нет.


***
Прохожие оборачивались тобой.
Я не подхожу, так как знаю, что невозможно.
Ты – через пропасть – не ты. Как любимый – любой.
Через тире – как преграду, границу, таможню –

рвусь я к тебе, но не в силах их преодолеть,
память, и зренье, и душу безжалостно раня.
Вот ты опять – и, прорвав загрудинную клеть,
птица любви вырывается в космос бескрайний.


***
      Век кончится. Но раньше кончусь я.
                И.Бродский


Семь дней ты прожил в новом веке,
едва перешагнув черту,
и, растворясь в январском снеге,
ушёл навеки в темноту.

Ты сердцу нужен дозарезу,
но неуклонен ход планет.
Я проверяла: путь отрезан.
Проходов и лазеек нет.

Пусть хлещет ветер, завывая,
и снег хрустит в зубах, как соль.
Боли во мне, пока живая,
пока умею слышать боль.

А лики облаков – как лица...
Что им могильная доска?
Ты кончился. А нежность длится.
И не кончается тоска.


***
Разучилась жить за эту ночь.
За окном деревья поседели.
Как мне эту горечь превозмочь?
Есть ты или нет на самом деле?

Слёз уж нет. Всё уже ближний круг.
Жизнь всё поворачивает мудро.
Светлая любовь стоит вокруг,
как в снегу проснувшееся утро.


***
Ты – небо. Смотришь немо.
Мне – речкою бежать,
в чертах своих несмело
твой облик отражать.

Вот записная книжка,
а в ней – твоя строка.
Вот старое пальтишко,
а в нём – твоя рука.

Не скроет это камень.
Не может это сгнить.
Я знаю, что меж нами
не прерывалась нить.

Я верю, что из Леты
ты не испьёшь глотка
и что живёшь во мне ты,
как в речке – облака.


* * *
Я напрасно жду на остановке –
мой трамвай навек ушёл в депо.
А быть может, сдан на перековку...
С временем давно проигран спор.

Время чумовое, сумасшедшее...
Но оно живое, не прошедшее!

Памяти танталовые муки:
кажется, что руку протяну...
Видишь ли меня в волнах разлуки,
напряжённо шарящей по дну?

Ищущей тебя, но не обрящей,
где ты прежний, тёплый, настоящий.


***
Очнись во мне хоть как-нибудь, хоть как-то,
подай намёк, тончайший, как батист.
Всесилье смерти, как упрямство факта,
перехитри, ведь ты же шахматист.

В волненье Волги, в полуночном стуке,
в листке слетевшем, как благая весть, —
очнись от сна, от смерти, от разлуки,
подай мне знак, что ты на свете есть.


 ***
 Твоего любимого Есенина
 тихо мне нашёптывает осень.
 Твоих писем ворохи осенние
 прямо в руки ветер мне доносит.

 Я читаю их резные линии,
 угадать пытаясь, где ты, как ты.
 Я гляжу в твои просветы синие,
 где бессмертье побеждает факты.

 Вижу ясно руку твою с родинкой,
 слышу твой неповторимый голос.
 Ты моё отечество и родина,
 я не верю смерти ни на волос.

 Как тебе там, одиноко, пусто ведь?
 Стану я твоею, прежней, тою.
 Ты меня не сможешь не почувствовать
за своей гранитною плитою.


***
Мне снились фотографии отца,
которых я ни разу не видала.
держа альбом у моего лица,
он всё листал, листал его устало.

Вот он младенец. Вот он молодой.
А вот за две недели до больницы....
Шли фотоснимки плавной чередой,
и заполнялись чистые страницы.

Вот с мамою на лавочке весной.
как на него тогда она глядела!
Вот лестница с такою крутизной,
что на неё взобраться было — дело.

Но ведь давно уж нет того крыльца...
И вдруг в душе догадка шевельнулась:
"Так смерти нет?" — спросила я отца.
Он улыбнулся: "Нет". И я проснулась.


***
На небе полночном горят письмена.
Я в смутной тревоге гляжу из окна.
Пытаюсь прочесть это, как в полусне.
Я знаю, что это написано мне.

Пульсирует небо мне звёздной строкой.
В ответ неуверенный взмах мой рукой.
И слёзы глаза застилают, слепя.
Я знаю, я помню, я вижу тебя!


***
«Дальше — тишина...»

Я читаю твою тишину по слогам,
ту — что дальше, сквозь все многоточья.
Подплываю к другим дорогим берегам,
обретаю родимую почву.

И мне верится, знается как никому
в лихорадке слепого азарта:
я увижу тебя и тебя обниму
послезавтра, а может, быть, завтра.

Наша комната, помнишь, комод и буфет,
собирается будничный ужин...
К сожалению, в комнате выключен свет.
Но с тобою зачем он мне нужен?

Запоздалая нежность просроченных фраз,
тяжких комьев падения звуки...
Видишь душу мою на просвет без прикрас,
как любовь моя корчится в муке?

Та любовь, что не знает обёрточных слов,
не рядится в перо и бумагу, -
только боль, только бред и сумятицу снов,
только кровь и солёную влагу.

Пересохло застрявшее в горле «прости»,
и в душе — как  тяжёлые гири.
Отдышаться мне дай, погоди, отпусти,
не веди меня, память-Вергилий.

Я живу тебе вслед, я дышу тебе в лад,
я кричу тебе что-то вдогонку.
Но рассыпан, как карточный домик, уклад,
рвётся там, где особенно тонко...

Припадаю к руке, провожу по щеке,
приникаю к забытому снимку.
А быть может, в туманном твоём далеке
мы опять, словно в детстве, в обнимку?


 ***
 Мне надо светиться душой и телом,
 чтоб ты увидал Наверху.
 Светиться мыслью и добрым делом,
 и строчкой как на духу.

 Свечением высшим тебе ответить,
 оставить какой-то след.
 И ты не сможешь его не заметить —
 хотя б через сотни лет.



***
И льнянокудрою, каштановой волной,
его звучаньем - умывался...

О. Мандельштам


Каштановою веткою качая,
шепнёшь, превозмогая немоту,
как жил всегда, во мне души не чая,
протягивая руки в пустоту.

И я живу, у совести в опале,
слезами обливая каждый час.
Так вышло, что в любви мы не совпали -
ты так любил тогда, а я — сейчас.

Услышь меня средь лиственных оваций,
где сквозь времён распавшуюся связь
к тебе мне вечно тщетно прорываться,
каштановой волною умываться,
наивнее и чище становясь.


С фотографиями и иллюстрациями - здесь:http://nmkravchenko.livejournal.com/195532.html


Рецензии
К Дню Георгия Победоносца предлагаю размещать стихи и другие произведения на конкурсе "Мой отец" - http://stihi.ru/2017/04/20/5319

С уважением Людмила.

Людмила Ураева   20.04.2017 14:02     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.