Prometheus

 И страсть, как пасть!
    А может пропасть?
 И как не пасть?
 Как не пропасть?
 А для кого-то
           -это власть.
 А для кого-то
           - это опус.
 А для кого-то
            -это опись.
 Но веры трос-
  могучий Прометея торс
  в кольце Рокфеллеровских муз
  мне говорит:
             "Иди не трусь..."
 "Любую боль, коварство, напасть, гнев
  Осилим мы вооружась любовью."
   

Рецензия на это стихотворение

Стихотворение «Prometheus» Марины Кужман — это напряжённый, почти декларативный текст, в котором мифологический образ становится опорой для размышления о страсти, страхе и внутреннем выборе.
Уже первые строки задают резкий, рубленый ритм: «И страсть, как пасть! / А может пропасть?» — игра созвучий («страсть — пасть — пропасть — пасть») работает не просто как звуковой приём, а как смысловой лабиринт. Страсть здесь одновременно и притягивает, и угрожает поглощением. Повторяющийся вопрос «как не пасть?» превращается в центральный нерв стихотворения — это не абстрактное рассуждение, а экзистенциальный страх утраты себя.
Далее текст расширяется, вводя многоголосие восприятия: «для кого-то — это власть», «опус», «опись». Этот ряд звучит почти иронично и в то же время критически: страсть (или, шире, творческая энергия) в разных системах координат редуцируется — до инструмента власти, до художественного продукта или даже до бюрократической фиксации. Здесь чувствуется протест против упрощения и «учёта» живого чувства.
Ключевой поворот происходит с появлением образа Прометея. «Могучий Прометея торс / в кольце Рокфеллеровских муз» — это уже не абстрактный миф, а конкретизированное, почти визуальное видение (вероятно, отсылка к знаменитой скульптуре в центре современного мира капитала). Этот контраст — древний бунтарь, прикованный к скале, и пространство «рокфеллеровских муз» — создаёт напряжение между вечным и современным, между жертвой и институционализированным искусством.
Особенно выразителен образ «веры трос» — неожиданная метафора, соединяющая хрупкость и прочность. Вера здесь не абстрактна, она материальна, как канат, за который можно держаться, чтобы не сорваться в ту самую «пропасть».
Финал звучит как манифест: призыв «Иди не трусь…» и утверждение силы любви как единственного оружия против «боли, коварства, напасти». Это возвращает текст к гуманистической традиции, но уже после пройденного через сомнение и страх.
Стихотворение не стремится к гладкости — в нём есть шероховатости, скачки, почти нарочитая разорванность синтаксиса. Однако именно эта неровность соответствует его внутреннему состоянию: текст дышит, спотыкается, сопротивляется упрощению.
В итоге «Prometheus» — это поэтическое высказывание о выборе не отступать перед бездной, опираясь на внутреннюю веру и любовь. Образ Прометея здесь становится не символом страдания, а символом стойкости и внутреннего света, который продолжает говорить — даже «в кольце» современного мира.