***

Решился прозу написать, по мне ль, не лёгкая задача?
О чём – то новом рассказать, себе вначале, не иначе.
Стихия рифмы, между тем, мой драгоценный, главный козырь.
Повествования поэм, так несравнимы с миром прозы.
Её запас неисчерпаем, но все же, есть всему финал.
И сколько мы не прочитаем, никто, всего не прочитал.
Пера хранилище – детинец, о, книга – матушка ума.
Любой и каждый – твой любимец, не всеми чтимая сама.
Ещё мы ходим бранным полем, жива писательская рать.
Себя, к тому, мы не неволим, мы просто созданы писать.
За деньги гения не купишь, в себе его, не поселить.
А коль напрасно перья тупишь, их можно много накупить.
Не лира в песне сквернословит, - от правды слово не бежит.
Её никто не остановит, она во лжи не улежит.
Ветра – собратья вдохновенья, так, не похожи меж собой.
Одни – Святого дуновенья, иные – мокрый иль сухой.
И штиль, однако, то же ветер, он самый добрый из ветров.
То, ветер просто, ветер встретил: - Куда, откуда, кто таков?
Всему, тому, благодаря, нельзя объять библиотеку.
Немного - он, немного – я, из века в век, от века к веку.

12.10.10 г.
Туда, где любовь.

Родной стороне посвящаю:

«Прошлого дебри реально пройти,
Если о Родине знать на пути.
Медленным шагом, на поиски дней,
Древней России твоей и моей».

1 Половодье.

Весна 1773 года обрушилась на среднее Поволжье обильным таянием снегов.  Не сердитое русское небо, нежно окутало дымкой серовато-голубого тумана сказочные прелести не высоких Жигулей. Волга, матушка малых рек, с радушным гостеприимством приняла к себе талые воды прошедшей суровой и снежной зимы. Давненько не бывало такого  разорительного половодья в станице Подгорной, что находилась в сотне верстах от Самары, на левом берегу Волги прямо у подножия живописных гор. Могучая русская река походила на бескрайнее море, перед силой её, люди казались скопищем отважных муравьёв, почти безрезультатно пытающихся бороться с природной стихией.
  Казаки с бабами, стариками и ребятишками, угнали скот, перевезли пожитки и какой был провиант выше в горы, чтобы без бед переждать бушевавшее лихо.
 Люди в станице жили разные, кто с Дона -Батюшки, кто с Днепровской стороны, с Яика, Кубани, и говор, что интересно был немного разный, но всё это не мешало им жить по казачьим законам и традициям.
Подъесаул Прахов Василий с женой Анной, наладили уютный балаган под покровом пышной берёзы, не одетой ещё в зелёное платье. Подле казачьего сотника поселились и другие казаки его сотни, с семьями, пожитками и скотиной.
Долгими, прохладными вечерами собирались у большого костра выпить самогона под ароматную печёную картошку, о том, о сём посудачить.
- Эх, занесла нас нелёгкая, сколь ещё будем тут куковать да харчи с самогоном переводить без работы, без прибытку?  - Заговорил хорунжий Уваров Ерёма, боевой друг Василия, много вместе лиха повидали, потерпели.
- Беда – война, аль хворь, какая смертельная – возразил Андрей Антипов, - живём как у Христа за пазухой, не дело тужить нам браты, вода потихоньку отступит, айда лучше песню тянуть, дед Тимофей, запевай нашу старинную.
Старый казак привстал окрылённый оказанной честью, запел со всей душой и несыгранной искренностью:

«Ой, давненько, давно, ой, давненько, давно,
Стенька Разин ходил, да по Волге вором.
Высоко, высоко, высоко, высоко,
Закружился над ним, черный ворон.

Но, не робок был смутьян,
Стенька Разин атаман.
Тёмный лапоть тормошил,
Что задумал, то свершил».

Многие подхватили старый напев о славном русском атамане, и гремел он загулявшим эхом, таким же вольным, как сама кормилица Волга.

«Далеко, далеко, далеко, далеко,
С мужиками ходил, вольным долом.
Нелегко, нелегко, нелегко, нелегко,
Пуля, плаха, петля, дыба с колом».

Далее дружный напев становился громогласной бурей, она летела над вершинами Жигулей, по просторам которых, ходил виновник народных былин, сказаний и песен.

«Но, не робок был смутьян,
Стенька Разин атаман.
Тёмный лапоть тормошил,
Что задумал, то свершил.

Широко, широко, широко, широко,
Разлилась Волга – мать по просторам.
Глубоко, глубоко, глубоко, глубоко,
Схоронила волна, Стеньку вора.

Ни мало слагалось легенд о народном герое, они обрастали и правдами, и неправдами, но память навечно осталась в сердцах обездоленных людей, казаки долго с интересом вспоминали подвиги своих земляков давно отгремевшей крестьянской войны.
Минули кровавые дни стихийного бунта, но люди остались такие, же свободолюбивые, готовые драться с угнетателями, одного недоставало им, в мятежных душах, того, кто с благословением Божьим повёл бы их войной против поработителей. Терпение народа иссякло, выплеск всей злобы и мести, копился  годами невзгод и лишений, становился неотвратим и неизбежен, как половодье весенней реки.
Никто не гадал  и не ведал тогда, что очень скоро
на многострадальную русскую землю придёт Емельян Пугачёв - «Царь Пётр Фёдорович» и поднимет на борьбу чуть ли не половину Российской Империи, вечно больную и нищую от безмерной жадности богатеев, беззакония и безразличия к судьбе обездоленной бедности.
- В те времена волю любили, и умирали за неё без страха, без предательства. А сегодня Екатерину любим и служим ей, не жалея ни горбов, ни животов наших, а за старания что? Налоги да подати непосильные. Вон, яицкие не нам чета, частенько дворян, да купчишек потряхивают, не боятся ни плахи, ни пыток. – Сказал хорунжий Уваров, забивая трубку самосадом.
- Чего уж нам бога то гневить, без хлеба не живём, а ежели и его отберут, тогда и Волга в стороне не останется, тряхнем так, что дальше аукаться будет по всему порубежью казачьему.  И кресты, и работные люди пойдут за казачеством, только бы силу почуяли нашу и правду – заступницу.
Окутанный думой о лихе народном, Василий встал и пошёл к своему балагану, овеянный мыслями о прошлой и нынешней жизни, ведущей его к нелёгкой судьбе супротивника власти. Большой чистоты, справедливая натура Прахова, мешала ему просто жить обыкновенными людскими проблемами и тревогами, большими и малыми радостями.
Холодная апрельская ночь, и пьяное бормотание мужиков  отбивало сон, потому погрузился волжский казак будто наяву, в далёкие грёзы воспоминаний, негромко бурча себе под нос, словно кому - то рассказывал.
Родился он в хуторе Гробовом, что построился вдоль Дона батюшки – кормильца.  А пошло это похоронное название ещё со времён Ивана Грозного. Несколько беглых мужиков, чтобы как – то прокормиться, взялись мастерить гробы да кресты для усопших. Покойников в то неспокойное время, было, только ямы копай и складывай. Божьи люди отпеть толком не успевали по христианскому обычаю. Бушевал Ермак со своими ватагами, псы царя Ивана Грозного - опричники, вытворяли бог весть, залётные орды слетались как чёрная туча, грабили, убивали и исчезали как будто несомые ветром, обратно в свои бесконечные степи. Вот и название прилипло, не отдерёшь, а мужикам то нет разницы, хоть могилой обзови, лишь бы войны не было, да царской немилости не приведи Господи.
 За двести с лишним годов, вырос хутор в большое селение, служивых казаков только две сотни. Крёстный его Прохор Данилович в поселковых атаманах состоял. Он то и отправил дорогого крестника на Волгу, чтобы чином вырос да и женился, наконец.
- Двадцать пять годов молодцу, а всё бобылём хорохоришься. - Скажет, бывало с ухмылкою:
- Когда же мы тебя оженим, строптивец ты окаянный?
- Да ну их, ноздри кобыльи…
А тётка Агафья – жена крёстного застесняется, закроется платком, и обругает тихонько:
- Замолчь сквернословец, весь в батьку уродился, шут гороховый.
Родители Василия, матушка Анна Устиновна с батюшкой Степаном Васильевичем раненько упокоились, было ему три года от роду, халера проклятая повалила. Знахарь, было, мерился лечить, да и сам отловил хворь заразную. Так и вырос сирота сиротинушка в доме своего крестного отца. Воспитал как родного, дал образование, открыл дорогу в жизнь, дай бог ему долгие лета. А как молоко на губах обсохло, да проклюнулись мохом усы, стал молодой казак постигать венную науку. Воевал с пруссаками и турками, за геройства свои и дослужился до подъесаула. А жениться, однако пришлось. Прохор Данилович хитростью повёз его в Симбирск, мол, коня тебе доброго надо купить, да и так погулять – пображничать. Да вот как всё обернулось:
Заехали они к отставному полковнику Тучеву, старому походному другу крестного, а меж тем за хмельным застольем устроили смотрины. Как увидел Василий красавицу Ганну (родилась она в Запорожье) так и полюбил её до беспамятства.
И теперь лежит он в балагане и радуется своему великому счастью.

«Обвенчался казак молодой,
Исповедуя девичью новь.
И ударился странник слепой,
Туда – где любовь».

Дремота, однако, сморила, сотник крепко уснул.

2 Праздники.  «Царь».

«Жигули, Жигули  по – над Волгой стоят,
О России они, деревами шумят.
Для искателей благ, облюбованный край,
Поселился казак, не  обрёл себе рай».

 
До Пасхи Воскресной вода отступила, поля в ожидании сева стояли ещё в грязи по колено, больше схожие с болотом. Чего только не принесло течением, смытые брёвна домов и сараев, солома с порушенных крыш, коряги и коренья. Много лишних трудов выпало на долю крестьянскую.
Станица Подгорная устояла, куреня остались на местах, только хлопот с их обновлением ни мало, зато есть причина подладить, подновить. К середине мая жилья людского не узнать, всё подкрашено, побелено, плетень как по струночке, горы зеленеют, птахами щебечут, всё вокруг шевелилось, радостно и спокойно под защитой каменных Жигулей.
Летнее сообщение с правым, пологим берегом было в виде  парома или  небольшой баржи берущей на себя  пару подвод, да с десяток народу.
В управлении столь необходимого средства передвижения, принимали участие восемь  гребцов и рулевой - неизменный Яшка Белоус.
Весенний паводок старую переправу разбил огромными глыбами льда и уволок кому – то на дрова. Пришлось всей станицей искать денег на строительство новой. На баркасах много не увезёшь, потому каждый отдал свою долю для общего дела добровольно. Только с деда Тимофея взятки гладки:
- Мне – говорит: -  дальше станицы ходить некуда, разве что  на погост. А туды как водится, отнесут бесплатно.
Накануне Святой Троицы как снег на голову к супругам Праховым явились нежданные, но дорогие гости – свекор Прохор Данилович, тётка Агафья, тесть Пётр Гаврилович:
- Не ждали, небось, а мы вот нагрянули, три года уж детушки, вы нас стариков письменами забавляете, самим, видать, в тягость приехать порадовать старость?
- Да что вы родимые наши, труды да заботы, Василий хату новую ставит, эта старехонька совсем стала, скотины да птицы  - не углядишь, – стеснительно оправдывалась Ганна.
- Дай обниму вас, да расцелую по-русски, - обронил слезу Прохор Данилович.
- Да, что ж мы порогом то маемся, проходите в горницу, Аннушка собирай на стол, - осмелел застенчивый Прахов.
До дна первой четверти говорили о нынешнем положении в России, в общем больше о политике:
- Жмут нынче нашего брата – казака по всему пограничью, Государыня наша Императрица восхотела из нашего вольного воинства послушных солдат сделать, в легионы тащит силком.
Это ж как понимать – царь Пётр бороды брил, батюшка его Алексей не двуперстием креститься, а щепоткой неволил, на войну без их высокого повеления не ходи, а, чем жить казаку так и не обсказали, - полковник поднял очередную чашу, выпил и немного всплакнул о своей покойной жене:
- Ох, и любил я  Глафиру свою, так и не смог другую принять, убили голубушку шляхтичи Польские, меня восхотели ослабить утратою горькой. А я закипел и озлобился дюжа, что бил их по всюду находников, мать бы их за ногу…жил ради доченьки, цветка моего Запорожского.
- Да уж, и правда, маху царица даёт, Сечу Великую разогнать по куреням хочет. Истинных мужиков бабам под подол, а оженишь ли их, хищников вольных, о том видать не подумала. – Поддерживал свата Прохор Данилович.
- Когда же вы нас внучатами обрадуете, старость нашу украсите? - Разрядила воинственный пыл отставных атаманов тётка Агафья.
Молодые смутились, нашёлся Василий:
- На всё божья воля, думаем, не отринет от нас такое счастье, будем ждать и молиться.
- То дело не хитрое, поспеют ещё, - встрял изрядно охмелевший Прохор Данилович.
- Благо Ганне моей, двадцать четыре, Василию тридцать, впрочем, тоже еще молодой, настругают. Главное зять мне по сердцу пришёлся и дочь не забижает, по тому и всему прочему, вот вам презент - триста золотых червонцев, это не Катькины  бумажки, деньги завсегда ходовые. – С негрубым гонором бросил на столешник бархатный кошель с деньгами Пётр Гаврилович.
- Ну, мы тоже не пустые приехали, забирайте двух вороных вместе с экипажем. – Не упал в грязь лицом Прохор Данилович, осушая последнюю чашу второй четверти.
- Васенька, Аннушка помогите ему до постели, дюжа опьянел. Пойдём Прошенька отдыхать. – Хлопотала заботливая тётка Агафья.
- Не сдюжил местного самогона, наш послабее будет, - говорил всеми несомый, донской атаман.
- А я еще посижу с молодыми… - уснул за толом довольный тесть.
За шторами в спаленке, шептала встревоженная жена атамана своему щедрому мужу: - на чём же домой то поедем Прошенька?
- Как решил, тому и быть, дома справим другой – Захрапел счастливый свекор.
- На какие шиши – барыши то укупишь? – Не унималась тётка Агафья.
Наутро Василий натопил добрую баньку, атаманы напарились, окатились студёной водой, сели за стол покушать и немного поправиться.
- Нынче много нельзя, - обманывал себя Прохор Данилович.
- Твои слова, да богу в уши, - не доверяя тому, что сказал сват, добавил Пётр Гаврилович. -  Ближе к вечеру за стол был посажен извозчик подаренного экипажа, для расширения кругозора хмельного общения. Прахов старался пить в меру, но тоже всю неделю уважительно поддерживал нечастых гостей.
Аннушка со свекровью только и делали, что меняли на столе пустую посуду, на полную и не чаяли когда это кончится. Бог услышал их молитвы. Польза очередной бани, ядрёного  кваса и прохладного купания в Волге, в корне изменило героев затянувшегося застолья, как трезвыми мыслями, так и достойным военных персон внешним видом.
После долгих прощаний и жарких объятий, Василий, на «своем» новом экипаже, повез гостей до Самары, где отставные атаманы долго неуступчиво спорили,  кому оплатить экипаж до Симбирска, всё – таки Прохор Данилович уступил.
И было, уже собирался со сватом в Симбирск,
с потайными думами продолжить пивать – гостевать, но после настойчивых уговоров Василия и тётки Агафьи, атаман согласился ехать домой в экипаже любимого крестника, торжественно побожившись выслать деньжат на более шикарный экипаж.
 Наконец то уставший Василий возвращался домой к своей любимой жене Анне, она по причине своей суеверности, как только все уехали, решилась наведаться к ведьме Воронихе. Местная баба - Яга проживала поодаль от глаз, в каменной пещере. Так ей насоветовала подруга Наталья, жена хорунжего Уварова, сходи мол, узнай, от чего не тяжелеешь плодом.
Переборов в себе страх, покаялась молитвой и пошла к тому страшному месту. Не хитрое жилище колдуньи представляло собой небольшую пещеру у подножия скалы с большими коваными дверями, в которые постучала робкая Анна. Дверь со скрипом отворилась, на пороге стояла сгорбленная старуха лет восьмидесяти с гаком, страшная, но с добрыми, впалыми серыми глазами.
- Что привело тебя ко мне касатушка, какие горести–хворости, проходи, да не страшись, не укушу.
 Аннушка шла за старухой, осматривая убежище отшельницы. В уголке стояла аккуратно сложенная печурка, на фоне решётки окна восседал огромный чёрный ворон, посередине дубовый стол, повсюду крючки да полочки с разными вениками трав, и черепами различных зверушек. Кровати не было спала ведьма на лежанке возле печи, котов в жутком убежище шныряло столько, что сосчитать было невозможно.
- Не твоя в том вина – ошарашила бабка без того скованную от страха нежданную гостью.
- Были, какие увечья у мужика твоего?
- Да бабушка, в бою с турками ранен был в чрево, и так рубцов у него предостаточно.
- Есть у меня чудотворное снадобье, зола сгоревшей лягушки, перемешанное с толченой травкой – бородавкой, подмешивай мужику в пищу. Если через неделю, другую бородавки полезут, значит, хворь выходит наружу, если нет – уповайте на чудо Господнее, молитесь.
Анна подала старухе монету и с верой в душе отправилась домой, ожидать любимого мужа.

***
Засушливый август начисто выжег зелень степного простора, дикое поле Руси посеребрил любимец ветров, неприхотливый ковыль.
Плакучие ивы край берега Волги, скрывали идущего неизвестно куда, крепкого, средних лет человека. Звался он просто: Пугачёв Емельян Иванович, как многие тысячи бедных людей, не обласканных лучшей судьбой, но в душе не теряющих надежду на лучшую долю. За многие годы мытарств и побегов, от воинской службы и непосильных трудов обрёл он опасную славу бунтаря и крамольника. Его берегли и прятали люди того же призвания: жить вольно везде, при любых обстоятельствах и нападках судьбы. В тайне своей широкой души Пугачёв веровал в то, что он царь. Он признавал в себе неразумную хворь, гнал её прочь, но она не отступала. После печальных известий о смерти Императора Петра Федоровича и множества противоречивых народных сплетен, что Пётр Третий жив, мания величия стала прогрессировать настойчиво, входя в его естество, из тайного мира души Пугачёва.
Будучи человеком одарённым талантом актёра и сильным физически он шёл судьбоносной дорогой и в будущем как по велению рока стал тем, кем желал – царём мужиков. Пришло к нему чудо, наверное свыше, ни всякий способен вести за собой огромные массы народа без власти законной на то. Трон его нерукотворный, в обиженных душах своих, построил Российский народ и вручил ему власть над собой.
А случилось « восшествие на престол»  в постоялом дворе не далеко от Сызрани, в компании первых сподвижников.
Большая часть окружения «Императора», знала или догадывалась кто он на самом деле, но ведь и сами его приближённые тоже играли роли  офицеров «императорской» армии и чиновников, по тому, ни только молчали о его воровстве, а пуще надобности возвышали перед неграмотным, тёмным народом. Казна и армия восставших росли ежечасно, крепости и форпосты большей частью сдавались добровольно или были разбиты. Триумфы побед Пугачёва укрепили веру народа в своего царя – освободителя. Даже после гибели вождя простолюдинов, слава его возрастала и ни какие попытки царедворцев уничтожить имя царя Пугачёва, не имели успеха.
История и сегодня продолжает писать его яркую жизнь защитника справедливости, народного героя и патриота.

***
Станичная церквушка с маленькой колокольней весело трезвонила Яблоневый Спас. Люди прямо после заутренней собирались по гостям. Так и Праховы как все добрые православные отправились в гости к Уваровым.
Сидя на резном крылечке, подхорунжий Андрей Антипов, смакуя, курил трубку:
- С праздником вас кумовья сердцу дорогие!
- И тебя Андрей Антонович, откушай яблочко с нашего сада, сладкие, наливные… - соблюдая старый обычай, Анна подала спелые плоды.
- Заходи Аннушка, там моя Ефросинья с Натальей стол собирают, иди на подмогу, а мы посидим, подождём приглашения.
- Здорова кум, (Василий с Анной два года тому, крестили их Сынишку Сергея) давненько вместях  не выпивали.
- Да, почитай с половодья, всё дела да заботы, курень всё никак не доляпаю, правда, тесть приезжали с отцом помогли рублишком, теперь думаю, к покрову совсем управлюсь, дал бы только бог здоровья, аль на службу, куда не кинули.
- Думаю, Василий не кинут,  султан Турецкий ныне, уже, не при тех воинских возможностях, войну тянет, а мира покуда не хочет, не туды и не сюды, так что стройся, богатей с божьей помощью.
На крылечко вышел хозяин:
- Господа казачьи старшины прошу к столу, отпраздновать чем Бог послал.
- Идём господин хорунжий, в горле першит, - засмеялся Василий.
 -  Не промочить сухое, сегодня  греховно и непростительно. - Подшучивал следом бравый подхорунжий.
На большом дубовом столе стояла прозрачная четверть, которая, не могла не обратить на себя внимание вошедших, про закуску сказать трудно, описанию не подлежит. Если бы в горнице стоял стол из другого дерева он бы непременно развалился.
- Ну, давайте рассаживайтесь Василий, Андрей, - хлопотала добрая хозяюшка Наталья.
Женская половина по одну сторону стола – мужская по другую, посуда для спиртного разной вместительности, слабому полу поменьше – сильному – побольше.
Первое слово как полагается дали подъесаулу Прахову как старшему по званию. Василий встал, перекрестился и немного помявшись, сказал  простым незаурядным красноречием:
- Друзья мои, станичники, боевые товарищи, гуртуемся мы не первую годину. Бывало и лихо и праздно и тихо, многое нас в жизни объединяет. Если души наши просятся согревать друг друга, давайте выпьем за то, чтобы это тепло, никогда не иссякло, пока мы живем на этом свете.
- А нас и на том никто не расформирует, - поднял бокал веселый, задорный казак Андрей Антипов.
- Ур – а – а – Ур – а, – любо – о -  казаки! Загремело под звон наполненных бокалов.
Как всегда на русских гуляниях, после нескольких праздничных тостов все друг друга перебивали, и никто толком не воспринимал сказанного. Но песня лилась всегда слаженным, дружным хором:

«Ой, да, ой, да солнышко вставало,
Ой, да согревало Жигули.
Сотня на рассвете прискакала,
Из далёкой вражеской земли.

Вдовы плакали, что овдовели,
А не вдовы -  радостной слезой.
Жигули над Волгою шумели,
Над казачьей, горькою судьбой».

После обеда праздничный стол переместился под яблоню в сад, ничуть при этом, не обеднев, в особенности изобилием спиртного.
Народу прибавилось, зазывали всех кто проходил мимо из мужского и женского рода племени. Дед Тимофей старый выпивоха, после семи дворов забрёл и к Уваровым. Его, как старейшину почитали и любили, ну и как водится, наливали, к тому же рассказчик он хоть куда, немного правда любил приврать, но, повидал он на своём веку многое, и грамоту знал, и язык ногайский в плену выучил. С удовольствием крякнув, закусив после выпитого, бывалый казак со слёзным душевным рвением говорил о пережитом:
- Двадцать годов отдал я Великому Войску Донскому, где только не носило меня по свету. Не обрёл я, однако, ни семьи, ни гнезда постоянного, а вот любить довелось, чуть ли - не до смерти.
Приглянулась мне дочь самого Кошевого атамана Лукерья Пантелеевна, да и я как назло приглянулся. Казак я был нечета  другим, на саблях ни всяк бы со мной помериться решился. Покрошил я ей столько супостатов, что молись, ни молись, Господь не простит меня грешного.
Ну, в общем, дошло у нас дело до сурьёзного, всё бы ничего, да случай ошарашил:
Приехал Гетман Запорожский Мазепа в Черкасск, подбивать Донское казачество подмогнуть шведам в войне против батюшки Петра Алексеевича, да не тут - то было, уехал тот продажный Мазепа, не солоно хлебавши, ладно голову не снесли за такую нечисть. Ну, отец её, царствие ему небесное поехал на высший казачий круг. А я - то был к нему приставлен как телохранитель, но в этот раз оставил он меня грешного стеречь своих домочадцев. Вот и устерёг я на свою голову. Застал нас атаман в кровати, если б не Лукерья, посёк бы саблей на смерть. Закрыла она меня собой и одеялом, причитала помиловать слёзно. Памятный кнут и её приласкал хорошенечко, помнит и ныне наверно, если жива ещё дева – краса похотливая.

Опосля от него буйство отхлынуло, но мордовал он меня долго, что я и не помню как оказался у ногайцев в плену, продал меня окаянный, чтобы след и слух обо мне простыл. Да если всё рассказать детушки, долгая история получится, отяжелел я от самогону, пойду спать, а то надоел я вам, небось, со своими рассказами.
Казаки проводили с песнями старика до околицы, долго прощались – целовались, словно дед уходил на войну. Потом затеяли пляску вприсядку, пыль стояла столбом. Ребятишки у плетня потешались, поедая спелые яблоки, над неуклюжими Ваньками – встаньками.
Прекрасная половина не в меру хмельных  волжских казаков расселась на лавочке, говорили о своих делах заботах, потешаясь над хмельным весельем своих сильных половин. Анна была наиграно весела, Наталья, однако, заметила занавешенную тревогу любимой подруги:
- Может, поделишься лихом, глядишь, легче станет?
- Не помогло ведьмино снадобье, ни одной бородавки…
- О чём это ты…? – не поняла Наталья.
Анна рассказала о снадобье:
-… Месяц кормила мужика этой чепухой, никаких бородавок не выросло, стал, правда, больше работать, меньше выпивать.
- Не горюй подруга, всё наладится, ещё молодые. – Успокаивала Наталья. – Немало людей от напасти такой маются в ожидании, коих и вовсе Господь обделил навсегда.
Народ веселился да бражничал до самых сумерек, и никто тогда не знал, не помышлял, что в это самое время на просторах Сызранской степи объявился Емельян Пугачёв и открыл для первых сподвижников своё «истинное» звание – Царь Император Всероссийский Петр Фёдорович Третий, после чего началось его победное и трагическое шествие по Яику, Башкирии и Поволжью. Загорелась кровопролитная крестьянская война.
Однако, шума много – драки нет. И жили потому станичники Подгорной, всё той же прежней трудовой жизнью.

***

В субботу 1октября на праздник Покрова у Праховых отмечали новоселье. Василий управился с постройкой нового куреня, домишко по тем временам выглядел большим и богатым. Отборные сосновые бревна уложены брёвнышко к брёвнышку, с видимым на лицо старанием местного столяра Кузьмы Потапова. Крыша покрыта обрезным тёсом, наличники выпилены диковинными фигурками, во дворе добрая русская банька, и два огромных сарая для скотины и птицы.
Летящие слухи о «воскресшем царе» и его победах распространялись по всей Самарской линии. Яицкая линия укреплений была полностью во власти восставшего народа. Пугачёв подходил к Оренбургу, Яицкий городок готовился к долгой осаде.
Гостей в новом доме Праховых, собралось большое множество, пели, плясали, гудели как пчёлы.
Приехали крёстный с тёткой Агафьей, тесть Петр Гаврилович с моложавой спутницей Анастасией. По поведению «молодых» были отмечены серьёзные намерения для долгих совместных отношений. Супруги Уваровы и Антиповы, с десяток близких казаков Прахова с женами, Кузьма Потапов с супругой Марьей Ивановной, Терский казак Азат Ферузов, молчаливый горец кавказа, стол для ребятишек отвели в хозяйской опочивальне.
Было изречено множество поздравлений и подарены ценные подарки. Особенно отличились Прохор Данилович с Петром Гавриловичем – огромный кованый сундук, внутри которого смеха ради, и для пополнения счастливой домашней чаши, находился трёх месячный поросёнок.
Основной темой для разговора была, конечно, персона толи самозванца, толи за правду царя и его вырастающей армии.
- До чего же на Руси темнота без просвету, падают в ноги беглому висельнику с абсолютной уверенностью в его царственном происхождении. Больше того, идут слухи, что офицеры из дворянского сословия, дают вору присягу, ничуть не сожалея о предательстве. - Недоумевал Петр Гаврилович.
- Не грамотный у нас народец, доверчивый, а главное нищий, потому и готовы пойти хоть чёрту в пасть, прости меня Господи, грешна на праздник православный. – Перекрестившись, добавила  Анастасия.
- Боязно мне, как бы Волжское казачество не приняло сторону бунта, - оглядел присутствующих Прохор Данилович.
- Намедни в Подгорное приезжал поручик Кутузов с солдатами от Самарского коменданта Балахонцева, зачитывал приказ всем Самарским, Ставропольским, Сызранским и другим казачьим атаманам и старшинам, провести войсковые смотры на местах жительства, дабы быть готовыми к усмирению воровских казаков и бунтующих крестьян, - отрапортовал, будто перед генералами подъесаул Прахов.
- Крепостные крестьяне живут как рабы, помещики жиром обросли, казаки то разделятся, как пить дать на два лагеря, послушных Екатерине и  супротивников её власти, а вот крестам то терять нечего, – сказал правдолюбец хорунжий Уваров.
- Время скажет, поглядим, кому, какой тропинкой шагать, а пока давайте выпьем, - решил умерить нарастающий спор подхорунжий Антипов.
Чем больше было выпито, тем больше становилось сторонников у воровского царя, даже отставные атаманы полюбили новоявленного Стеньку Разина.
- По таланту полководца воистину Царь Батюшка, сколь крепостей повоевал, и народец за ним тянется.
- Говорят, в сражении всегда впереди идёть, геройства ему не занимать, точно Петр Фёдорович Третий.
- А ещё идут слухи, якобы скрывался он в Египте, жил у тамошнего царя, как у Христа за пазухой, может и за правду царь? – Высказались, осмелев несколько простых казаков.
- Эх, Россия,  вечная сплетница – склочница, прости меня Господи, - Опрокинул чашу полковник Тучев, затем во все внутренности заголосил старую песню:

«Ой, давненько, давно, ой, давненько, давно,
Стенька Разин ходил, да по Волге вором….»

Анна, уставшая от ненужных ей разговоров, вышла подышать во двор, следом вышел и Василий.
- Вот, что я мыслю родимый, может пока батюшка здесь, поеду я погостить в Симбирск? Притомилась я что – то, душой устала, да и время ноне не спокойное, не ровен час, разбойники гулять зачнуть, ты - то на коня и за околицу саблей размахивать, а мне куды?
-Как же я без тебя тут, да и скотину холить не управлюсь?
- Быка продай, в тягость он тебе будет, коровёнку Уваровы просили. Много с них не дери, свои всё ж таки, птицу оставь, с ней мороки по мене.  В старый курень деда Тимофея попроси пожить, племянник с семьёй хоть вздохнут от его пьяной морды.
- Ну, поезжай коли так, отдохни, да, время ноне не спокойное, переждёшь у отца, а мне службу теперь служить, по всему видать и до нас черёд подойдёт. А что до скотины, мне окромя коня теперь ничего не пригодиться. – Где – то в глубине души казак почуял неладное.
После обедни экипаж полковника Тучева, вместе с Анной и Анфисой снаряжался в Симбирск.
- Собрала одежонку, да побрякушки разные, ты береги себя Васенька, - уткнулась мужу в плечо, молча роняя слёзы расстроенная Анна.
- Берегите её Петр Гаврилович…
- Сбережём не боись, с моей Настасьей скучать не придётся.
Ну, бывай зятёк дорогой.
На этих словах извозчик тронул поводья, Василий долго провожал взглядом исчезающий за поворотом экипаж.

***

Минуло три дня после Покрова, на четвёртый, перед обедней, церковный колокол созывал для схода, на лобное место. До полусотни яицких казаков въехали в Подгорную, уговорили отца Алексия покликать станичников на круг.
Местные, по приказу подъесаула Прахова собрались как один во всеоружии, однако, драку затевать Василий наотмашь запретил, покуда сами не полезут.
- Здорова станичники – братья волжане! – Горланил во всё горло казак без знаков отличия, по всему голова полусотни.
- Здорова, коль по добру приехали...
-  Вы отколь такие ряженные, ни то казаки, ни то воинство самого лешего? – неосторожно шутили местные.
- Отведал бы ты моей сабельки, служака послушный, тогда б не встречал по одёжке…
- Да будет браты охолонитесь, дела надобно решать, а не в драку поспешать. – Усмирил распалившихся, повидавший виды старый казак.
- По каким же, таким делам Жигулями ёрзаете? – показал характер патриота Ерёма Уваров.
- Станичники! – Втиснулся в середину голова яицких.
- Мы с благословения царя нашего Императора Всероссийского, Петра Фёдоровича Третьего, посланы гонцами во все хутора и станицы созывать казачество и крестьянство на Священную войну против Царицы Екатерины, а такожде всех мироедов – помещиков и дворян.
- Что же, на аркане поведёшь, аль одаришь нас, чем нищегрёбов? – Кто – то язвил из толпы.
- Батюшка наш Пётр Фёдорович даёт всем страждущим и нуждающимся кров и землю. Делит поровну добро отнятое по праву у богатеев захваченных городов, крепостей и селений.
Ныне его справедливое народное воинство продвигается к Бузулуку. Стоят в осаде города Оренбург, Яик, поднимается на борьбу Башкирия, скоро карающая рука Императора доберётся и сюда. Мы прискакали до вас, чтобы спросить, братья казаки, с нами вы али супротив? На то есть у каждого право решать, неволить не станем. К тому же из казны Государя выделены деньги и не малые для уплаты жалованья для всех кто стоит с оружием в руках за правду Его и народную.
Круг шумел ещё долго, Василий молча послушав, сказал: - Дело не шутейное, решайте, земляки – товарищи, тут я вам не приказ.
Наутро после широкомасштабного пьянства яицких и волжских казаков, подъесаул Прахов недосчитался половины своей сотни. Приняли сторону восставших в основном те, у кого не было семейства, но и матёрые казаки, почуяв добрую добычу, уехали в сторону Оренбурга на соединение с основными силами армии толи царя, толи самозванца.

***

Двадцать первого ноября в праздник введения во храм Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, полковник Тучев в сопровождении Анны и Анастасии простояли с молитвой до обедни, после чего отправились домой, собираться на званый ужин. Старый друг и собутыльник Петра Гавриловича, Симбирский комендант полковник Чернышев наголову разбит,  пленён и повешен под Оренбургом  толпой воровского царя.
Ни то праздничные, ни то панихидные посиделки устраивал  будущий новый зять Петра Гавриловича, заместитель казнённого градоначальника, бежавший с поля брани с остатками корпуса в Симбирск.
Было приглашено множество офицеров и дам, полицейские чины, в общем, цвет крепостного Симбирска.
Капитан – поручик Данилов Никита Андреевич, с недавних времён не на шутку ухаживал за Анной Петровной Праховой, с тех самых пор, когда она приехала к отцу. Бравый и воспитанный дворянин к тому же заместитель коменданта гарнизона целого города, хоть и не Петербурга. В жизни ещё молодой дочери отставного Запорожского полковника, происходили большие перемены, она с незамеченным ранее кокетством принимала даже самые смелые словесные и физические жесты капитана.
- Анна Петровна, дорогая, - говорил, обнимая за талию Данилов. – Как вам наши весёлые посиделки на прошлой неделе?  Я безумно скучал и искал встречи, но, увы, служба.
- И я вспоминала о вас, и тоже желала вас видеть, но, несвободная жизнь замужней женщины подвержена грязным сплетням, коих она не достойна.
-То, что вы замужем для меня не имеет никакого значения, одно ваше слово, и мы идём под венец.
О разводе не беспокойтесь, всё это формально и скучно, но необходимо – закон. Важно одно, - после небольшой паузы капитан продолжал, - я искренне полюбил вас.
- Никита Андреевич вы должны мне дать время научиться говорить на языке светских людей, я мало образована, и, конечно же, время подумать никогда не мешает в таких щекотливых вещах. А мужу своему Василию, вчера ещё отписала письмо, думаю, что он меня поймёт и простит.

«Ты, любовь, интересно,
Народилась на свет.
Умерла и воскресла,
Как  солнечный свет».

Пётр Гаврилович не приветствовал поведения дочери, но как человек в городе не последний, желал в душе для неё лучшего положения в обществе.
- И о чём говорим разговоры? – Ошарашил молодых своим неисправимым мужланством подвыпивший атаман.
Капитан выпрямился, пристукивая сапогом, отдал честь отставному полковнику:
- Ваша очаровательная дочь поведала мне о своей жизни в казачьей станице, я в свою очередь рассказал о походе в Оренбург, под командой покойного хозяина этого замечательного города.
- Надеюсь, вы не приукрасили своего позорного бегства от неприятеля? Вернее будет сказать от толпы голодных мужиков с граблями и вилами. - Не сдержался запорожец в шароварах, шевеля огромными рыжими усищами.
- По приказу, присланному Казанским губернатором Фон Брандтом, двигаясь на Оренбург, через Алексеевскую и Борскую крепости, собирать попутно калмыцкую конницу и регулярные части. – Порядком сконфуженно, пытался оправдаться капитан поручик. – Калмыки разбежались в поисках стана воровских отрядов. В окрестностях Алексеевской  кое как собрали полсотни пополнения. Борская крепость открыла огонь из всех имеющихся пушек, так как наш корпус подошёл к стенам крепости во время сумерек. Злосчастный комендант Бабаев ничего не слушал, только махал саблей и командовал: «Заряжай, лупи отступников!» Пришлось отступить, потеряв четырнадцать человек убитыми и тяжелоранеными. Не удержимое Борское воинство воодушевлённое первой боевой удачей, в пылу бестолковой отваги, ринулось из крепости преследовать «Пугачёвцев», за что поплатилось огромными потерями. Уже позже разобрались, что гарнизон крепости от безделья шатался и пьянствовал, в темноте перепугались и подумали, что мы это они, то есть бунтовщики. Многие наказаны поркой, комендант по приказу Чернышёва повешен.
Разговор прервал сидевший справа от авангарда богатого стола молодой офицер:
- Господа прошу всех занять свои места, у меня созрел замечательный тост.
Гости разброшенные интимными сплетнями, постепенно заполнили места достойные, их значительных персон.
Бородатые купцы с купчихами всех гильдий, разодетые кто во что горазд, держались поодаль от офицеров и разодетых дам приличных домов дворянского сословия.
Наконец застольный оратор выбил серебряной ложкой в хрустальный фужер тишину и внимание:
- Господа горожане, гости, друзья. Нынешняя матушка Россия, раздираемая внешними врагами, находит в себе силы удержать Империю от внутреннего её разложения.
 Наша Венценосная Государыня прилагает к этому все свои усилия. Особенно становится сложно бороться с «царьком – самозванцем» который собрал толпы крестьян и бунтующих казаков, заразил чумой смертоносного бунта почти весь Яик, тянет свои грязные клешни к Казани, Уфе, склоняет на бунт Сибирское казачество.
Волга не осталась в стороне, нередко крестьяне жгут и грабят поместья своих хозяев. Сегодня я хочу поднять наши бокалы за Государыню Матушку и за нашу непобедимую армию. Против вора именующего себя покойным Батюшкой Петром Третьим, идут и сражаются войска господина Деколонга, Кара, Фреймана, господ Фегезака и Миллера и многих других полководцев.
- Куды не глянь немцы да храмцузы, командиры, бесовы дети, своих фельдмаршалов надо утвердить. – Перебил крепко подвыпивший тучный купец.
- Господа, провезите по крыльцу этого недостойного борова!
За неделимую и сильную Россию – виват!
- Ви – ват, ви – ват, ви – ват…

«Тяжбы, распри – хворый плод,
Но, не смертоносный.
У России новый год,
Чаще високосный.

Если жили бы без бед,
Рухнула б держава.
Салютуем сотни лет,
Слава, слава, слава».

3 В Борскую крепость.

Глубокая осень спрятала как под стекло прибрежные камни. Края берегов, ещё не уснувшей реки крепко подмёрзли, надолго укрывшись свежим, только, что выпавшим снегом. Жигули молчаливо взирали вокруг, надев на вершины чреду белых кушаков, не шумя уже так, как весною.
Вот и казак Василий Прахов уже не был так счастлив, как прошлой весной. Известие Анны до глубины души ранило горячо любящего её человека, сделало его безразличным ко всему, но не сломленным, готовым жить дальше. Он стал более решителен и непоколебим, отважен и ещё более справедлив.
Подъесаул сидел, положив голову на стол, временной утехой служил ему дед Тимофей, который травил ему разные байки:
- Слышь Василий, я было, в пятнадцатом годе залез как в омут с этой любовью. Снюхался я по случаю с одной купчихой в самом Петербурге. Со службы меня списали по контузии, в гриву ей хвост. Подрядился работником к купцу Путилину Алексею Терентьевичу, он - то староват для энтих делов , а я годами тридцати, ну впрямь как ты, не дать, не взять.
А она - то ещё молодица хоть куда – кровь с молоком. Выпил я как - то хмельного, сижу пеньку почёсываю, верёвку значить, тут она что гусыня -  задом и так, и сяк, раз прошла, два прошла, ну думаю, почуяла, что я не мерин какой, а жеребец донской породы.
Прилёг я как то отдыхать в своём закутке, дверь заскрипела, я встрепенулся, да и за топор, кто его разберёт, можа лихой человек.  Пригляделся – она, барыня значить, в одной ночнушке, села на мой топчан и гуторит:
- Ты Тимоша дюжа мне приглянулся, айда любиться с тобой, я вроде помялся для приличия ну, и пошла душа в рай. Так мы и любились с полгода, покуда купец не пронюхал, кто – то из дворни приметил да и продал с потрохами.
Секли меня плетьми как сидорова козла, да и выгнали прочь. Но, я, однако не спустил обиды – пожёг его хоромы и на Дон. Так что Василий….
Оборвал рассказ деда лай собаки, застучали конские копыта. Прахов вышел на крыльцо, у двора спешились воинские люди. В калитку вошёл поручик Кутузов:
- Здорова живёте Василий Степанович.
- Да не жалуемся покуда, проходите в дом господин поручик.
Дед Тимофей скрылся на печи погреть девяностолетние кости.
- Может немного доморощенной? – предложил Прахов.
- Можно, морозец крепчает, зима на пороге.
Вот, с чем я к тебе казак, в Борскую крепость нужен комендант. Рекомендовал тебя я, Василий Степанович, человек ты боевой, не однажды отмечен командованием, люди с твоей репутацией ныне редкость превеликая. Отпираться не стоит, это приказ.
- А как же станица, мои казаки?
Борский гарнизон распушен по разным частям, комендант повешен за измену, хоть измена была нечаянной, в общем, долго рассказывать. Ты и твоя сотня, по крайней мере, до конца смуты по приказу самарского коменданта Балахонцева обязаны незамедлительно следовать к месту службы.
Бузулук в руках атамана Арапова, полковника самозванца. До Борской крепости шестьдесят вёрст, может в скорости дерзнуть идти на Самару, потому такая срочность, нужно будет его придержать до подхода регулярных воинских сил.
Имущество, вооружение примешь по описи. Вот письменное распоряжение Балахонцева. Ну, прощай, да, совсем забыл, поздравляю тебя с очередным званием есаула.
- Всегда рад оправдать доверие командования, благодарствую, прощайте господин поручик. – Василий так и сел:
-  Вот и пошла моя душенька в рай. Дед слезай с печи, влезай в сани, поедем круг собирать.
- Василь, айда сперва в церкву завернём, накажем отцу Алексию, пускай звонаря на звонницу пошлёт, он - то быстрее соберёт народец.
- Опосля к Уваровым заедем, с Ерёмой потолкуем, какие мыслишки у него по этому случаю. Мужик он башковитый, недаром мой заместитель. – Возлюбил себя Василий.
-  Станица наша дворами  не велика, зато ежели с горы поглядеть, далече берегом стелется. Людишки у нас гуртоваться не любят, корпят себе по своему, до соседа покуда дойдешь, ноги изотрёшь. – Буробил в тулупе дед Тимофей.
Уваров как раз копошился у двора, латал старые сани:
- Какими ветрами Василий Степанович, давненько не заглядывал гость дорогой, здорова дед Тимофей.
- Кручинился, братка Ерёма, Анна моя подвела к монастырю опростаться, отринула напрочь. Письмо фельдъегерь завёз, почитай уж неделя минула.
- И чего ж ты молчал то, не захаживал, кручиной бедой не делился, вот тебе и Анютка – прибаутка, опрокинула сокола.
Я бы, наверное, спился, а ты гляжу, молодцом держишься.
- Мал - маленько пивал, да дедовы басни слушал, а тут вот такое дело…Так, что собирай манатки хорунжий – приказ.
Колокольня била  во все колокола созывала на сход, народ не спеша подходил, собирался.
Сколько прожил на Волге, такого малочисленного круга, бывший подъесаул, ни разу не видел. Чёртова дюжина казаков, прослышав о немедленном выдвижении на службу, сбежали в неизвестном направлении, бабы коих, ничего толком обсказать не могли, мол, сели на коней, таковы и бывали.
Прахов оглядел своё поредевшее воинство, зачитал приказ:
- «Всем  казакам станицы Подгорной под командой есаула Прахова Василия Степановича, в полной амуниции, не мешкая более суток, идти походным маршем в направлении Борской крепости. По мере сил и средств усилить её оборонительные возможности, по дороге  реквизировать порох и ружья у населения, также проводить мобилизацию, в случае неподчинения применять силу. При осаде крепости или её штурме держаться до последнего.  Дезертиров по наивысшему повелению Её Величества Императрицы Екатерины, вешать и расстреливать нещадно».
Декабря 2 дня, 1773 года.
Комендант крепости Самара – «Балахонцев».

Тут началось, бабы - себе, казаки – себе, понять кто, о чём было невозможно. Наконец Андрей Антипов выстрелил вверх, народ приутих.
- Чего вы попусту горланите, в этом случае три дороги, одна выполнять приказ, другая на виселицу, а третья перейти на сторону бунтующего народа, вот и выбирайте.
Все тридцать восемь казаков оставшихся от сотни порешили идти в крепость. Хотя большинство всей душой хотели изменить присяге и поддержать восставшую сторону, но всякий убоялся, что его не поддержат другие.
Бабы настырно голосили своё:
- На кого же вы нас оставляете, соколики вы наши…
- Не бойтесь бабоньки, Царь Пётр Третий или как там его величают, бедных не забижает, жалеет и подарками жалует, так в народе судачат. А до богатых -  родовитых нам дела нет, пущай хоть в горы идуть, хоть к бесу на посёлок. Так что, боятся вам нечего. – Перекрестился Ерёма Уваров.
- Сборы в течение часу, время не ждёть, место сбора прежнее, давай браты поспешайте. – Командовал есаул Прахов.

***
Более половины войска станицы, ожидали оставшихся на правом берегу Волги, со стороны Самары. Остальные под рукой нового Борского коменданта, суетились на левом.
- Распрягайте подводы, сани вручную давай на паром, не дай боже осклязнутся  коняги, не миновать беды. - Ворчал паромщик Яшка Белоус.
- Валенки все  промочил, третью ходку паром волоку. Надоумил,  же чёрт жить в такое бедовое время…
Илья Базарганов, видавший гульбу многократных сражений казак, достал из котомки походную флягу:
- На, подсуши валенки то,  не дай того бог околеешь, мужикам налей, кто на вёслах, «косорыловка» знатная, доморощенная. Устал он, видите, на рулевом весле, айда мужики, согрейтесь. Вот уснёт скоро матушка – Волга – кормилица наша, тогда отдохнёшь на печи.
- Отчаливай Яков, ещё ходка и управимся: - успокаивал ворчуна Василий.
Наконец, на правобережье переправились все. Пошли вдоль оврагов в сторону Самары, затем свернули на большак в сторону Бузулука.
- Ерёма, снаряди разведку, двое – верста позади, двое – верста впереди. В край чего приготовиться успеем.
Хорунжий Уваров с полуслова понимал своего друга и командира, тут же вызвал дозорных:
- Илья Базарганов, Камень Григорий – справить догляд в авангарде. Кондратий Серёгин, Ляксей Гречихин – в арьергарде, и чтоб не ближе версты к основной колонне.  Как стемнеет, вертайтесь, всё, сполняйте приказ.
Дозорные отдали честь, умчались прочь по местам разведки.
- Казаки, заночуем в ложбине какой или овраге, дорогой собирайте дров, с рассветом трогаем. Думаю, к завтрему вечеру будем на месте, тьфу ты, опять загадом богат. – Суеверный есаул Прахов, плюнул через левое плечо.

***

На рассвете, словно медведь из берлоги, вылез запорошенный свежевыпавшим снегом подхорунжий Антипов:
- Казаки, орёлики – соколики, скидавай тулупы, глянь, погода нынче благодать, ни ветерка. Филиппов Ляксашка! Подмени караульного.
Опять в тихую вчера косорыловку лопал?
Глянь,  морда то распухла, будто дикие пчёлы покусали.
- Не, господин подхорунжий, позавчера потреблял. Вчера воды много выпил, вот и припух, мало маленько. – Оправдался старый казак – выпивоха.
- Дома так не поспишь, благодать. – Вылез из своего сугроба грузноватый казак Кондратий Серёгин.
- Что верно, то верно, сон в походе доброму казаку и в лютый мороз забава.
- Помнишь, Василь Степанович, во время семилетней, у пруссаков в лесу ночевали? – Стряхивал снег с тулупа – накидки, бодрый Уваров.
- Вот немчура хитро мудрая, не мытьём так катаньем хотели нас уморить.
Понавезли нам свиных окороков копчёных, да водки ихой, шнапсу значить.
Кланялись в пояс «русишен гут», пейте, мол, молодцы. А нам в энтом лесу приказано было форпост соорудить, дорога по энтому лесу была дюже важнецкой. Попили мы, погуляли по - нашему, ну и как водится, повалились дремать. Кострища угасли, решила нас немчура как овец перерезать.
Но, не тут – то было, казаки дозорные ещё продолжали пивать втихомолку от начальства. Усекли супостатов, нежданно ружейным огнем повстречали. Мы на коней и давай гонять по лесу, гостей напросившихся. Много их порубали, покалечили.  Неудача их в том состояла, что водка у них слабовата, для нашего брата…
Ну, будет, потешились, хорунжий Уваров, дозорных назначь, минуем как Алексеевскую, смену сготовь.
- Слушаюсь господин Есаул!  Назаров, Нечаев – авангард, Ванька Мякина, Фролка Козлов – арьергард, смотрите в оба, сполняйте приказ.
Гарнизон Борской крепости двигался ни тихо, ни быстро, затяжными холмами бескрайних, приволжских степей. Солнце пригревало дорогу, превращая её в скользкую слякоть. Прослышав о приближении войск Емельяна Пугачёва, народ бунтовал повсеместно, но подальше от больших дорог, путников было немного. Разве что крестьяне на тощих лошадёнках ёрзали на санях вдалеке от опасности драки, возле своих деревень и хуторов. Большинство богатых помещиков, старались убраться подальше от дома, поближе к Матушке Императрице, чтобы не лишиться не только имущества, но и головы.
Переправа через реку Самара немного задержала, бревенчатый мосток был кем – то частично разобран, казаки дружно подлатали, двинулись дальше.
Алексеевская крепость стояла левее дороги  на холме, охватывая своим величественным взором, бескрайние просторы степи с многочисленными озёрами и речушками.
Следующий рукав Самары верст через пятнадцать – двадцать, препятствий не чинил, мосток был исправен, уложенный свежими брёвнами.
Прахов ехал угрюмый, глубоко погружённый в своё недавнее, счастливое прошлое. Анна не покидала Василия, ни во сне,  ни наяву, только теперь его отношение к ней, было туманным, недопонимающим её теперешнего естества.
Себя он пока, безуспешно, старался найти, в ненастное время, гремевшего в России хаоса и неразберихи. Ведь он из народа и против него, однако, присяга немного перетягивала чашу весов, но внутренне он уже не был тем, кем был ещё недавно.
- Василий поглянь ка, дозор с авангарда, кого - то ведуть.  – Прогнал загулявшие мысли подхорунжий Антипов.
Сменившийся после проезда Алексеевской, дозор, Илья Базарганов и Камень Григорий сопровождали богатую тройку лошадей с расписными санями.
- Господин Есаул, не успели смениться, глядим, непонятные хмельные людишки проезжая мимо с песнями, учинили нам допрос, кто, куда да откуда, взяли оных под караул. Гутарят, что они полковники самого Царя Батюшки Петра Фёдоровича.
- И где ж полки то ваши, господа хорошие? – Спрашивал смеющийся Прахов.
В недешёвых санях и в богатых одеждах восседали два бородатых детины, один был при сабле, у другого ни то дубина, ни то копьё не понять, пьяны при этом более чем порядком.
- Ты б шутковал, да по менее, версты две за нами полтыщи сабель скочуть, Государь наш Амператор гонит силушку на Самару, а там глядишь, и на Москве не поздоровится.
- Браты, трехните «полковников» из соболей, да нагайкой поспрошайте, кто оные есть взаправду. – Рассердился Василий.
После недолгих уговоров последовало чистосердечное признание:
- Любшины мы, два брательника, с мужиками ограбили помещика нашего дармоеда, притеснителя, всё чего урвали, зарились продать, где по дале от деревни.
- Кинельский форпост далече будет? – Спросил подхорунжий Антипов.
- Версты этак три, четыре большаком, а там версты такожде четыре левее будет.
- Чего с ними делать то будем, Василь Степанович?
- Покуда с нами, до крепости, а там и порешим. Ладно, дозор за версту, как и прежде, прибавим ходу казаки, не то опять под кустом заночуем.
- Степанович? Давай отпустим их на все четыре сторонки, что мы борзые из приказу валандаться с ними? – Просил жалеючи крестьян, Ерёма Уваров.
- И то правда, доедем ближе к Кинельской, пущай идуть, борохлишко только при нас останется, им без опаски, а нам пригодится.

***

Смеркалось. Чем дальше казаки удалялись от Самары, тем меньше встречалось людских поселений.  Укрытые снегом холмы, овраги и редкие деревца немного украшали пустынность местного ланшавта.
Воинская колонна приближалась к новому месту службы. Дающийся глазу ночной горизонт, от круглой луны и белого снега, открывал нехитрую картину опавших берез, тополей и осин.
- Самара река недалече, поросший видать бережок, - Пришло вдохновение одному из простых казаков.
- Дымятся горячие печи, ложится холодный снежок. – Прибавил Илья Базарганов.
Проезжая Борскую слободу, состоявшую из ста – ста пятидесяти дворов, полуземлянки, которых гордились крайней нищетой крепостного крестьянства того времени. На улице гуляли брошенные собаки, обитатели слободы наверняка прятались в крепости, но не все, более храбрые ночевали дома.
На немногочисленных подворьях брехали цепные псы и дымились натопленные печи.
Крепость как будто немая, выла гуляющим ветром в щелях ветхого частокола. Мост через ров, вопреки стратегии обороны, состоял из простого завала столь необходимой водной преграды. Заходи неприятель в крепость когда надумаешь, только ворота расшиби.
Казаки приближались к  воротной башни:
- Живые кто есть? – Барабанил в ворота Серёгин Кондрат.
Стояла мёртвая тишина.
- Защебечем  браты  соловьями! – Подзадорил Андрей Антипов.
Вся округа гудела разгульным неистовым свистом, как будто на крепость налетела многочисленная орда кочевников.
- Откуда вы, добрые люди? – Появилась голова из пушечной бойницы башни.
- Открывай ворота поживее, комендант с гарнизоном приехали.
- Бумагу покаж, не покажешь, пальну… - Не верил словам незнакомец, державший на вытянутой руке пылающий на палке дымящийся факел.
- Спустился б к воротам, ты, что словно филин и ночью узришь? – Вытащил из пазухи сверток бумаги комендант Прахов.
Немного погодя, открылся зарешеченный воротный глазок:
- Ты разверни бумагу то, ваше благородь. – Потребовал всё тот же голос за воротами.
- Читай, коли грамотный. – Василий развернул документ, скреплённый печатью Самарского коменданта, и поднес его прямо к решётке.
Мужик поводил глазами будто бы грамотный, увидел печать и недовольно пробурчал:
- Погодь, сержанта позову.
Скоро появилась голова сержанта:
- Просуньте бумагу сюда…
Заскрипели железные запоры, ворота, наконец, отворились.
- Ты уж прости ваше благородь, что сразу вас не впустил… - Оправдывался рыжий с кудрявой бородой мужик лет тридцати.
- Так и впредь служить надобно, молодец, время нынче неспокойное, как величать то тебя?
- Федотка Рублёв, Николаев сын, в купечестве я состоял в Бузулуке, налетели казаки с под Яика града, отняли всё, сам еле утёк.  Битые сутки волочился краем Самарки, здесь и схоронился.  Поставлен Бабаевым тута смотрителем по хозяйству.
Новые защитники въехали в крепость около полуночи, вся оставшаяся челядь вышла на площадь встречать казаков.
Бабы, старики, ребятишки, десяток солдат смыслящих в артиллерии и молодой сержант, бегущий за новым начальством с докладом на ходу придерживая треуголку.
- Гвардии сержант Нефёдов господин есаул.
- Сколько пушек при крепости, ядер, боеприпасов? – Спешился Прахов.
- Шесть мортир по десять ядер на каждую, пороху соответственно на шестьдесят выстрелов. Ружья расчёта и мой пистолет, холодное оружие не включаю.
- Кем командированы в крепость?
- Полковником Чернышёвым оставлены на службу временно, после казни бывшего коменданта и расформирования гарнизона.
- Ну, да ладно сержант, квартируйте людей,  устали, путь не из лёгких, всё остальное завтра.

4 Присяга народу. Алёна.

Недолгая оттепель начала декабря, сменилась немного морозной, устойчивой погодой. Народ оживал, суетился после недельного не спокойствия, подпольной жизни,  неразберихи и страха.
Наутро военное командование в лице коменданта, а так же хорунжего Уварова, подхорунжего Антипова, сержанта Нефёдова, Федота Рублёва, коего Прахов, поддержав мнение местного населения, поставил смотрителем за крепостным хозяйством и своим заместителем по продовольственной части. В состав комиссии включили так же местного старожилу Емельяна Мокрого.
Вначале происходил тщательный осмотр оборонительных укреплений.
Бревенчатые мостки внутри крепости, по верхней части крепостных стен, предназначенные для ружейного огня и передвижения от одной башни к другой, были ещё довольно прочные. Брёвна стен частокола, благодаря хозяйской хватки бывшего коменданта, частично были заменены на новые.
- Да, число гарнизона на такую площадь обороны, у нас втрое меньше, но крутой и высокий берег реки почти неприступен, с этой стороны можно держаться и малым числом. Стены высоки, артиллерия в порядке.
- Сержант, солдаты у вас обстреляны?
- Опыт есть, хоть и молоды, из пушек не по чучелам били, все участники турецкой компании.
- Это хорошо и необходимо, артиллерия – бог войны.
Федот Николаевич, что у нас с продовольствием. – Василий переключился на Рублёва.
- Какое тут продовольствие, слава богу, река под боком, она матушка выручает. Уха да солонина, хлеб наполовину с отрубями печём. Полковник Чернышёв уезжая после расправы с комендантом Бабаевым, не лучше вора поступил. Почти весь хлеб и всю мясную солонину вывез, солдатам говорит ныне нужнее, они говорит за вас головы в сражениях ложуть.
На слободку надёжа пустая, мужики кого плетьми пороли и кого не пороли все к вору – самозванцу подались. Баб с ребятнёй без жалости побросали, коней со скотиной увели в сторону Бузулука, мстить говорят, будем мироедам проклятущим. Ухаря слободские Колька Лысов да Андрейчик Ляксей, более других, мужиков подбивали, Сашка Левченко бандурист и тот с лиходеями подался, буду, говорит мужиков песнями бодрить, чтоб шибче дрались на кровавых пирах. А про обозы, что из Самары раньше исправно присылали, вовсе давно позабыли, ещё до воскресения «Петра Третьего», мать его за ногу так. Вот такие пироги.
- А что с охотой в тутошних краях, дед Емельян? – Интересовался Василий.
- Солдатики хаживали на зайчишку, мало проку выходит, больше пороху переведёшь, ох и прыткие в этих краях русаки, шибче косули скочуть.
- Ещё при покойном царе Алексее засушливым летом бор подожгли, по сговору видно, а кто и нынче не ведомо. Стенька Разя Астрахань взял с толпою своей, вот кресты и раздухарились, поверили в силу свою, рвали всё и метали как озверелые. Выгорел Батюшка чуть ли не напрочь. Уже опосля Пётр Ляксеич велел посадить мачтовых сосен для флота. Время прошло, нынче в лесу, обновленном Царём Батюшкой, первым Ампиратором нашим,  всякая дичь развелась, кабанов особенно много. Комендант Бабаев любил там поохотиться,  медведей ловил не единожды, невдомек как он косолапых живыми то брал окаянный. Теперича в бор углубляться опасно, попряталось татей разбойных, пруд не запрудишь, всякой там твари по паре своевольничает.
- Далеко ль до угодий раздольных? – Вставил словечко заядлый охотник до травли зверья Хорунжий Уваров.
- Вёрст этак с десяток, не далее, я те места хорошенечко знаю,  вместе с лесом энтим и возрос, ровесники значить.
- Дьяк то, приказной у вас имеется, суд вершить, да дела бумажные править, точнее, сказать представитель полиции, мать её за нос.
- Убили оного в перепалке, хотел ворота отворить, когда солдаты обложили крепость, свои же и грохнули.
- Ну, а в избе – читальне христианской, на службе божьей кто – то есть?
- С этим у нас порядок, отец Авраамий  все праздники и тризны строго блюдёт, диакон усердно ему помогает, послушник Евлампий. В миру  Алёшка Горбатов, жил он до пострига в Яицком городке, жена его с богатым казахом убежала, вот и подался в монахи. Богомаз он уж больно важнецкий и читает на службах, заслушаешься.
Еще повариха есть, Алёнка Кипенская, сочная бабёнка, сама по роду племени польской шляхте принадлежить. Бабаев её не за дёшево у коменданта Самары выкупил, думал угождать ему будет, а она ни в какую. Вот и определил её поварихой, прижилась, пообвыкла, стряпуха правда никудышная, дворянскую кровь не перельёшь. Верхами скочет – кони ржуть, на саблях и на пистолях любому науку преподаст, а если просто Алёнкой назовёшь, обида вековая, Пани Кипенская и всё тут. По-русски лопочет пошибче учёных господ.
- Ну, что ж, пойдем, подхарчимся, раз такая повариха. – Предложил Василий, спускаясь по лестнице крепостной башни.
То ли в трактире, то ли в шинке стояли две громадные печи, два длинных дубовых стола с лавками, бочки со всякой всячиной, черпаки, сковородки, а  между ними как угорелая носилась и повариха, и целовальник пани Кипенская.
Вошедшие сели за стол в ожидании внимания хозяйки. Из горячей печи в железных рогах ухвата, ведёрный чугунок переместился на одну из стоящих бочек, овеяв ароматным запахом проголодавшихся посетителей. Затем, углубившись с головой в другую бочку, Алёна не обращая ни малейшего внимания на новое начальство, набирала в чашку ни то огурцы, ни то солёные грибочки.
- Пани Кипенская? – Окликнул надменную бабу нетерпеливый Федот Ткачёв.
- Подала бы нам, что ни будь откушать, с утра ни росинки во рту не бывало.
Да вылезай ты из бочки то, начальство новое прибыло, аль не ведаешь?
- Спозаранку знаю, ведаю, у нас новости не залёживаются.  Разносолами ныне не богаты, отведайте щей со свиными рёбрами, по кружке пенной, солёные огурчики. – Вытирая руки, замасленным фартуком сказала, упревшая кухней хозяйка.
- В наше смутное времечко поистине царская еда, благодарствуем на этом. – Сказал Есаул Прахов, изучая глазами прелестную девушку лет двадцати трёх, на теле которой даже простое, замасленное одеяние не могло никак затенить природной красы бывшей польской дворянки. Ранее не влюбчивый Василий, сегодня почувствовал в себе знакомое чувство, ощущение чего - то родного и близкого. Когда - то в далёком Симбирске, увидев свою будущую жену Анну, он пережил тот же поток душевного неравновесия, что и сегодня.

«Всюду витает, куда не ходи,
Глазом не видно, прозрачных следов.
На перекрёстке Святого пути,
- Сердце укажет - Туда, где любовь».

Чем - то взволнованная Алёна бегала – хлопотала, чашки, ложки, кружки, наконец, уселась возле корыта чистить репчатый лук.
- Василь Степанович, зрю я как старый греховодник, Алёнка глаз положила, так и зыркает в твою сторону. Эх, Алёнка ещё не бурёнка, скинуть назад бы годов сорок - сорок пять… - С досадой нашёптывал дед Емельян, уплетая вкусные, наваристые щи.
- Да, ну их, ноздри кобыльи. – Кратко ответил довольный и сытый комендант Борской крепости.
- Господин есаул, а может ещё по кружечке пенной… - Спросил слабый до водки смотритель Рублёв.
- Хозяюшка, налейте продрогшему собранию ещё по кружечке. – Оглядел не возражающих подопечных, сдобренный водкой Василий.
- Как у вас с этим добром веселящим? – Любопытствовал Андрей Антипов.
- Раньше пенную сами курили, и со свеклы затевали, и с мёда, и сейчас на том деле креста не мыслим поставить, пущай хоть все супостаты супротив нас оскалятся. Думается мне, без водки не трапеза вовсе, а так, нужда сидит во чреве пустом  и твердит, дай поесть, дай поесть. А раньше бывало, после обедни часочек вздремнуть, необходимостью было, покуда пьян изрядно, какие тут дела – заботы. – Хвалил любимый напиток дед Емельян.

***

К середине декабря морозы постепенно усиливались, иногда отступая при не частом выпадении снега. За время пребывания в крепости новый комендант зарекомендовал себя  человеком дела, умеющим найти подход к людям разных характеров и сословий. Жизнь продолжалась, хотя и скупилась на сытость и покой простых и родовитых жителей среднего Поволжья, Башкирии, Татарии, громадного Яицкого края и других провинций необъятной Российской Империи, охваченных пожаром крестьянских волнений.
Как – то уютным и тихим вечером, в рубленом здании Борской комендатуры, в апартаментах коменданта, собрались старые друзья Василия, его доверенные люди: Уваров Ерёма, Антипов Андрей, Илья Базарганов, Камень Григорий, Гречихин Ляксей, Серёгин Кондрат, Фёдор Ткачёв и Азат Ферузов.
На столе не хитрая  пища, состоящая из вареной речной бели, гречневой каши, бочонка вина.
- Откуда хмельное изобилие Василий Степанович?
Ты часом не скрываешь от наших вместительных желудков тайный винный погребок? – С  подозрительным прищуром, спрашивал, догадливый Базарганов Илья.
- В санях нашёл, коими «полковники» Любшины правили, сберёг для нужного случая. – Мастерски выкрутился находчивый командир.
 Василий частенько ступал на подозрительно скрипучую, не крепко прибитую доску пола своей уютной светлицы, наконец, оторвал её и  обнаружил тайник с вином и деньгами,  наверное спрятанных для чёрного дня покойным комендантом.
  Про деньги пока умолчал, для нужного дня приберёг.
- Собрал я вас братья мои казаки, для прямого и тайного разговору. Хочу я поведать вам душу свою и вы чтобы то же, в себе не держали, от вольности жили душою своей и всяк чтобы верил собратьям своим, не менее вольно, чем даже себе самому.
Скажу я, что манит меня неотступно, идти за народ свой прямую искать, и чином я вырос, а мыслю преступно, желаю за правду его воевать…
Друзья его замерли, опешив, вовсе не от того, что говорил Есаул, а как он диковинно словом крутил. В те допушкинские времена поэзия только начинала своё развитие как вид народного искусства, Василий ей был одарен, несомненно.
После небольшой паузы заговорил кавказец Азат:
- Мне терять нечего, я из-за всяких мастей разночинцев, не смею на родину нос показать, пойду, если надо с тобой до конца.
- Я тоже не рыжий. – Поддерживал Азата Илья Базарганов.
Все простые казаки были согласны перейти на сторону восставших. Прахов ожидал слова своих самых близких товарищей хорунжего Уварова и подхорунжего Антипова.
Уваров залпом осушил кружку вина, громко поставил на стол и сказал:
- Мы-то с Андреем давно сговорились, не ведали, как погуторить с тобой.
Больше полсотни нашей, по ту сторону воюють, и нам бы пора своевольничать степью. Уселись крепостью и не знаем, кто Русью правит.  И никому нет до нас дела, не ровен час голод зачнётся.
- Коли так, благодарствую други мои неотступные. Между делом мотайте на ус, кто, куда из казаков речами поглядывает. Числа эдак двадцатого гонца в Бузулук снарядим, снега пока не по пояс. Ну, что думаю, надо обмыть, до поры тайное соглашение?
- За волю, за правду - Ура-а-а-а!
Казаки ещё долго сидели за столом, размышляя о деле, которое пахло кому то лёгкой наживой, а кому то скорой погибелью, но сегодня первое закрывало туманной завесой второе. Вольная сущность казачества, её сердцевина перевесила чашу весов всего остального.
Бочонок вина опустел, казаки по-русски долго целовались со своим атаманом, с песнями ушли по своим закуткам.
Василий немного хмельной осмелел, решился проведать терзающую душу полячку Алёну Кипенскую.
В питейном дому как раз ни души, хозяйка гремела большой кочергой, ворошила остывающие угли.
- Подсобник не нужен? – Выдавил слово, робеющий Прахов.
- Иному б дала по балде кочергой. Харчеваться пришли? Рыба жареная в муке, хлеб экономим, с водкой порядок.
- А если б я не был  комендантом, тоже бы вдарили?
- Наверное, вряд ли, в вас, что - то есть благородное, и в наружности и в  тактике поведения, присущей далеко не всякому.
Сокол взлетел и решил, если падать, то вдребезги:
- Слыхивал я, что вы лихая наездница, к тому же оружием владеете?
- Да, это правда, но доказывать это, нет ни времени, ни возможности.
- А что вы скажете, если я вас приглашу на прогулку? Кони, пистоли, сабли и время с меня. – Талантливый и образованный станичник, с лёгкостью менял простой казачий говор, на помпезное дворянское наречие.
- С превеликим удовольствием, господин есаул.
- Завтра после заутренней, я ожидаю у входа, по рукам?
- По рукам господин есаул.
- Всё, я исчезаю, до завтра, пани Кипенская.
-До завтра господин есаул.
Заново родившийся Прахов на крыльях любви влетел в свои покои, и долго не мог заснуть в ожидании завтрашней встречи с желанной полячкой Алёной.

***

«Шанс на любовь обоюдную мал,
Кто, не мечтал о нём, кто, не искал?
Кто, в бесшабашности пламени грёз,
Бремя любви бескорыстно пронёс.
Через мытарства, отчаянье, кровь,
Нёс безрассудное чувство любовь».

Тихая, безветренная погода, лёгкий морозец и ласково падающий снег, как благо небес, послание свыше, сопровождало несущихся лёгкой рысцой молодых и счастливых сегодня людей.
Неширокое русло Самарки, скрывалось обрывами на поворотах, как будто манило таинственной далью раздолья красивой и доброй земли.
Алёна прибавила ходу на карем скакуне, которого Прахов взял для прогулки у друга Ильи Базарганова. Вороной Василия был гораздо быстрее и легко бы настиг карего, но расчётливый есаул придержал коня и с удовольствием проиграл.
- Ну, что убедились, на что я способна?
- Которые годы верхом на коне и вот уступил, а главное слабому полу. – Провоцировал даму Василий.
- Это я - то слабая? Саблю, господин есаул! – Сказала Алёна, слезая с коня.
Прахов снял клинок, притороченный к седлу, подал сопернице. Не успел ещё толком изготовиться, посыпались внушительные удары, приёмы и выпады.
Опытный воин, конечно, играл, с восхищением отражая изящное фехтование.
Скоро последовал очередной выпад со стороны Алёны, Василий уклонился и выбил саблю неожиданным, молниеносным приёмом. Пани Кипенская от неожиданности, подалась вперёд и оказалась в крепких, мужских объятиях.
Влюблённые встретились глазами. Прахов, не помня себя, обронил:
- Ты, глянешься мне, до безумия страстно, я буду несчастен, живя без тебя.
- Я быть не с тобою, уже не согласна, и то же несчастна, была не любя.
Немного чудесных мгновений, высекли искру начала, недолго горящей, но пламенно жаркой и верной любви.
Счастливый казак подхватил Алёну на руки и долго кружил напевая:

«Не тебя ль я лесом отыскал,
Не меня ль ты сокола спасла.
Кочевал рекою, горевал,
На худом баркасе без весла».

На обратном пути, воодушевлённый благосклонностью дамы, кавалер, поведал свою промелькнувшую, прошлую жизнь. Особо отчётливо он описал, коварное предательство Анны.
- Я тоже любила по ветреной юности, но замужем побывать не успела. Мой покойный родитель, был дальней роднёй князей Вишневецких. Ещё со времён короля Казимира, наш род постоянно не ладил с верхушкой Запорожских казаков. В одном из родовых имений отца, не далеко от города Львова, на праздной охоте, отца и его окружение предательски убили, затем эти же люди ворвались в наш дом и на моих глазах изрубили саблями маму и младшего брата. «Её продадим, спелое, румяное яблочко», приказал один из убийц. Связали меня по рукам и ногам, сунули в мешок, и долго куда-то везли. Впоследствии я узнала, что запорожские казаки и меня должны были убить, нашу семью заказали польские конфедераты, так как мой покойный родитель был предан избранному королю Станиславу Понятовскому. Вот и началась моя невольничья жизнь. Первым купил меня запорожский полковник Данила Егорович Серый, старый развратник и выпивоха. Я не оправдала его затрат и продал он меня не задёшево, богатому помещику из под Царицына. Тот, немного погодя продал самарскому коменданту Балахонцеву, по причине не исполнения обязанностей связанных с делами экономки. Всё по тем же не выгодным причинам, Балахонцев сменял меня на медведя и пару борзых коменданту Бабаеву. Теперь я освободилась, благодаря последнему покойному хозяину.  Четыре года несла меня доля безвольная, до этих неласковых мест. На родине дальние родственники остались, обузой быть не хочу, останусь в России, покуда жива.
- Теперь ты свободна, и можешь во всём на меня положиться.
- Конечно, я даром досталась тебе, да и заплатить некому, Бабаева нет. -  Шутила прелестная пани, объятая чувством любви, горящего рядом с
природным желанием.
- Поверь, я тебе заплачу любовью и верностью, защитой и доброй заботой, покуда живу.
- Верю Василий, тебе одному только и верю, и нет теперь у меня никого кроме тебя, на всём белом свете.
Окунувшийся Прахов в любовь, неожиданно вспомнил недавний мужской уговор о переходе его полусотни на сторону восставших. Ничто не могло изменить решение казачьего офицера, в том числе настоящее чувство.
Но, вдруг неожиданно, будто читавшая мысли Алёна, задала решающий вопрос:
- Василий Степанович, ты как военный человек, что думаешь о нарастающей смуте, борьба жены и мужа за трон, или проделки великого таланта мошенника – самозванца?
- Уверенно сказать не могу, но, что бы, то ни было, это стихийный протест доведённого до края народа, огромной, многонациональной страны.
- А что бы ты сделал, если бы я ушла с бунтовщиками?
- Ушёл бы с тобой бунтовать. – Улыбался до поры уклончивый Есаул.
Влюблённые сблизили тихо идущих коней, обнялись, поцеловались и понеслись лёгкой рысью к Борской крепости, невольной виновнице их судьбоносного знакомства.

***

Двадцать третьего декабря главный смотритель Рублёв Федот Николаевич лично топил – кочегарил русскую баньку, дабы угодить новому начальству.
Общественная мыльня топилась по-чёрному, изо всех щелей валил пахучий дымок, перемешанный с паром. Услужливый истопник «нырял» набравши воздуха, в дверь, подкидывал дров и «выныривал» с жадностью расходуя свежий воздух.
- Ну вот, кажись, поспевает, пора идтить докладать. – Бывший купец направился в сторону комендатуры.
В это же время, после шикарной по нынешним меркам обедни, состоящей из грибной затирухи и кружки рябиновой браги, комендант крепости созвал своих друзей и сподвижников.
Последним вошёл Фёдор Ткачёв. В прошлом казак из яицких. Промышлял разбоем в степях Казахстана, отбился от своей ватаги и подался на Волгу, с награбленным добром.
- Здорова браты.
- Айда, заходи чертяга рыжий, где в обедню то харчевался? – Усаживал товарища Камень Григорий.
- До Еленки портнихи захаживал, нову рубаху справила, ну и покормила сироту сиротинушку.
- Ладно, дело тут не шутейное казаки, трое суток минуло зараз, как выехал Серёгин Кондрат в Бузулук, как бы чего не приключилось? – Начал собрание Прахов.
- Да, вроде не должён впросак - то попасть, мужик матёрый, проводников двое, да и конь вроде справный. – Сомневался Гречихин Ляксей.
- А можа сидит в Бузулуке, вино распивает с Яицкими, можа в дороге зараз, кто его ведает беса толстобрюхого? – Уверенно молвил Илья Базарганов.
Раздался негромкий стук, ржавые петли притвора заскрипели, показалась голова Федота Рублёва:
- Баньку сготовил, ваше благородь, самый парок, извольте собираться зараз, не то боюсь, простынет банька то, и водочка с грибочками имеется.
- Премного благодарствуем Федот Николаевич, малость позднее прибудем.
- Сдержанно проводил нежданного гостя  Василий.
- Будет браты… думать, гадать – ничего не видать, айда гуртом париться.
Рублёв ненароком услышал за дверью крамольные речи, и неотложно скрылся в сторону Самары.

5 Народное воинство.

На опушке соснового бора, по заснеженной лесной дороге, вдоль русла Самарки, двигалась двухтысячная армия яицких казаков и вооружённых крестьян. Близкий сподвижник Пугачёва атаман Илья Арапов в сопровождении своих есаулов и казака Кондрата Серёгина поднимались на Лысую гору. Борская крепость стояла как на ладони  в полутора, двух верстах от наступающих.
- Такожде, степь холмогорая как и до Оренбурга. – Оглядел окрестности атаман, поправляя мерлушковую шапку с красным верхом. – Ну, давай Кондратушка, наперёд скачи, пущай ваш Прахов встречает, пушкарей на караул возьмите, а то, не ровен час, палить зачнуть.
- Всё сполню как велели. – Вздыбил коня Волжский казак и поскакал, не надрывая коня по корявому насту заветренной пустоши.
На дворе стоял крепкий мороз. Вечерело. В забитом битком казаками шинке, в тумане табачного дыма курящихся люлек, после бани, не крепко хмельное Борское воинство, в серьёз собиралось самим выступать в Бузулук. Надежда на возвращение пропавшего гонца исчезала за каждой минутой.
- Чего будем делать с солдатами то? – Спросил командира Хорунжий Уваров.
- Покончим вечереть, выдай тулупы, пущай ночью в дозоре постоять, а поутру будем спрошать с нами они или как.
- Солдаты то можа и с нами пойдуть а вот сержанта кончать надобно, не кинет присяги пес Екатерининский. – Советовал Камень Григорий.
- Правильно кончать его шельму и всё тут… - Не досказал своё мнение Фёдор Ткачёв, как на пороге распахнутого настежь притвора, появился покрытый инеем Серёгин Кондрат.
- Ты куды ж запропостился, борода мороженная…
- Да он по всему видать,с лешаком пировал окаянный…
- Аль в лесу со снегурочкой тешился… - Смеялись радостные возвращению товарища казаки, обнимали и в шутку подталкивали Кондрата.
- Ради Христа браты, дайте гуторить, дело не ждёть. – Пробивался через толпу к Василию Прахову, долгожданный гонец. - Господин есаул, срочно готовь людей встречать полковника Его Величества Илью Ивановича Арапова, он на подступе к крепости с двумя тыщами войска и обозом, идёть воевать Самару.
- Смирно!!! Угомонитесь браты. – Ударил кулаком по столу комендант. - Мигом шуруйте в казарму, солдат обезоружить, сержанта в избу приказную спровадьте, апосля все по коням и за ворота. Илья Базарганов лети в концелярию возьми наше Волжское знамя.  Хорунжий Уваров, подхорунжий Антипов соберите остальных казаков, отзовите такожде с караула, я ожидаю по ту сторону воротной башни. Кондрат опрокидывай кружку и живо к Святым отцам пускай с образами готовят встречу возле комендатуры, скажи сам Государь Ампиратор с войсками идёть, чтоб не ерепенились.
Вот и пошла заваруха лихая, назад не попятишь, судьбы не отринешь.
Алёнушка, прибери тут на скорую, тьфу ты чуть не забыл, хлеб, соль есть у тебя?
- Имеется каравай ржаной с отрубями.
- Как святые отцы покончат с молитвой, выйдешь, подашь, кому укажу потом.
Куда помещу рать многолюдную, не умыслю? – Последним выскочил взволнованный неожиданной вестью гонца есаул.
Поредевшая полусотня построилась вдоль крепостной стены, справа от воротной башни. На широкой улице Борской слободы показались разодетые есаулы в сопровождении лучшей сотни яицких казаков, впереди, на вороном скакуне восседал атаман Арапов. Шли спокойно и ровно с гордой осанкой закоренелых, боевых всадников. Песня лилась рекою людских голосов:

«Как у Яика, гордой  реки,
. Собирались казачьи полки.
Не оденешь на вольную степь,
Золочёную барскую цепь.

Есаулов позвал атаман:
- Разнесите купца караван.
Подарите, на диво Христу,
Голосящему в небо кресту».

Обложила боярская цепь,
Загулявшую буйную степь.
Не сносить есаулам голов,
Без подмоги голодных крестов.

Ощетинилась вилами рвань,
Выходила толпою на брань.
Не оденешь на вольную степь,
Золочёную, барскую цепь.

Рать великую вёл атаман,
Голосил он своим казакам:
- Лучше ветром степным умереть,
Чем на ветре цепями греметь.

Как у Яика гордой реки,
Собирались казачьи полки.
Не оденешь на вольную степь,
Золочёную барскую цепь».

Прахов отдал команду – На караул!!! – Тронул поводья, выезжая навстречу воинской колонне, следом поехали хорунжий Уваров, подхорунжий Антипов, Илья Базарганов в качестве знаменосца.
Полковник Арапов поднял руку, скомандовал: -  Сто - о – ой!!! - Команда летела живым, передающимся эхом, далеко в арьергард растянувшейся армии.
- Есаул Прахов, комендант Борской крепости, господин полковник. – Представился атаману волжский казак. - Гарнизон, в количестве тридцати восьми человек, включая меня, хорунжего Уварова, подхорунжего Антипова, добровольно переходит на сторону Его Императорского Величества.
- Молодцы волжане чуете правду народную, Государь наш Петр Фёдорович осадил Оренбург, фельдмаршал Зарубин стоит под Уфой с десятитысячной армией. Многие полковники Его Величества воюють форпосты и крепости по всему Яицкому краю.
- Здорова земляки. – За спиной атамана объявился Славка Стасюк, по прозвищу Одинокий Ветер, в прошлом бежал из Запорожья и ладно прижился  в станице Подгорной.
 – Был я простым казаком, да весь вышел, теперича стал есаулом, и все остальные служивые сотни твоей Василий Степанович, такожде с нами идуть.
Песню слыхали? Играет душком? Борский холоп – бандурист Сашка Левченко состряпал, всей армии по душе, везде ее поють.
- Будет, успеете погуторить, долго ли есаул на морозе держать то нас будешь? -
Потёр руку об руку атаман.
- Милости просим, господин полковник, айда братья – казаки, всех  разместим, обогреем, кому места не хватит, костры наладим, небось, не замёрзнем. –  Василий Степанович повернул вороного коня.
- А песня за правду, душу выворачивает, ажнок мурашки по телу бегуть. – Поворачивал карего, Базарганов Илья.
У крыльца комендатуры, собралась не густая толпа народа. Отец Авраамий крестил приближающихся казаков ликом Казанской Богородицы, послушник Евлампий читал в песнопении молитву Георгию Победоносцу с ликом Святого на груди: - … молим тя, святый победоносче: укрепи данною тебе благодатию во бранех православное воинство, царя Батюшки нашего Петра Фёдоровича…
Крепостная площадь мигом заполнилась народом. Молитва закончилась. Прахов показал Алёне на атамана Арапова, она подошла, поклонилась, промолвила:
- Примите хлеб, соль Борской земли, всемилостивый государь.
- Премного благодарствуем, за приём хлебосольный, за верность народу, встающему с колен под знамёна истинного Помазанника Божьего, заступника всех обездоленных, страждущих и невинно осужденных богатеями – мироедами - вековыми врагами народными, не изведёт их колено Господь наш Всемилостивый. Сколь в покаянии будем роптать приклоненные, будя, насытились постной подачкой, завтра Самару идём воевать.
Атаман передал каравай Одинокому Ветру и в сопровождении Прахова  направился в двух ярусные хоромы комендатуры. За ними последовало около трёх десятков есаулов и сотников повстанческой армии. Казаки Борского гарнизона хлопотали по размещению всего остального воинства Петра Третьего. Все помещения пригодные для ночлега были переполнены. В амбарах, конюшне и во дворе крепости жгли небольшие костры, не хитрые жилища Борской слободы гудели от песен и гомона отдыхающего, разношёрстного люда.
Когда суета огромного скопища народа немного приутихла, атаман Арапов распорядился, выдать уставшему и замёрзшему воинству вина и водки. В обозе этого добра, реквизированного у разорённых народным гневом господ, имелось предостаточно.
На содвинутых столешницах комендатуры,  полковник с есаулами пировали за здравие мужицкого царя – благодетеля Петра Фёдоровича Третьего.
- Братья казаки, други мои боевые, пока ещё царствует фройля немецкая Екатерина, по воле Господней, сегодня не досчиталась она, очередного заслона своей не праведной власти. Не шибкий бы ей, был удар, если б мы Борскую с боем  одолели, больнее величеству рана, народ, что её не любящий, свого Государя примаеть, и вольно идёть под знамёна его.
Желаю отметить подарком есаула Прахова, с его руки и помыслов верных, пошли за ним вольные люди казачества, от меня и товарищей примай Василь Степанович саблю с резной позолотой. Служи не за страх, а за совесть народу своему и Его Ампираторскому Величеству.
- Давненько терзался, в сомнении шатком, отныне до смерти решением твёрд.  А за подарок, премного благодарен. – Решил  не дивить окружающих своим поэтическим даром, Василий, прервал красноречие пришедшего в голову экспромта. - Выпьем товарищи за победу восставшего казачества, крестьянства и работного люда. За власть справедливую царя нашего Петра Фёдоровича, Ура!
- Ура, ур-а-а! Любо есаул!  - Дружно кричали казаки.
Приглашённые на гуляние вдовушки – солдатки: Любка Сеновалова, Катерина Хренникова да Лукерья Казакова, подвыпив хмельного, заголосили страдания:

«Янычары – находники – вороги,
Помышляли на Русь воевать.
Уходили казаки – соколики,
За сторонку родную стоять.

Во полон ли, попали сердешные,
Аль во поле костями легли?
Дожидались бы жёнушки грешные,
Если б, вы, воротиться могли…»

- Сладко бабоньки поёте, да жалобно больно.  Господа есаулы, как бы нам Левченко Сашку добыть – разыскать, энтот и чёрта плясать норовит. – Поднял голову с ладони, задремавший от монотонности песни атаман.
- В слободе, небось, бражничает, у себя в курене, там теперича все бунтари слободские гуляют, боюсь, не отпустят. – Сказал Одинокий Ветер.
- Как это не отпустят, атаман я, али пёс полицейский, али ещё какая нечистая сила? Слетай Ветерок, не в службу, а в дружбу?
- Позволь атаман и мне просвежиться? Голова, что мешок тяжела. – Вызвался Прахов идти на поиски бандуриста.
- Сходи и ты Василий, вдвоём сподручнее будет, а то не дай Бог недомыслие, какое. Гуляет войско привольное, невесть чего отчебучить умудрятся. Особо кресты во хмелю дюжа буйные. Пили не часто при Катькиной власти, от того и башка набекрень, и в глазах чёрти чё мерещится.

***
Славка Стасюк с Василием старые добрые приятели, и пивали, и воевали, и жито растили сообща, как все станичники Подгорной.
- Слышь Ветерок, айда в шинок заглянем, там любая мне Алёнушка дожидается. Рвётся со мной на Самару идти и всё тут.
- А как же Аннушка, жёнка твоя?
- Отринула напрочь, другой у неё в Симбирске, высоких чинов офицер. Быльём порастает на сердце моём. Алёнушку лекарем бог подослал, что саблей срубила кручину мою.
- Оно как с похмелья, врачуешься тем, от чего захворал, в любови гораздо труднее похмелье искать.
Просторный шинок облюбовали казаки Подгорненской сотни, для пира и для ночлега. Вошедшие есаулы не успели ещё, толком, протиснуться внутрь набитого народом шинка, как оказались за столом гуляющих земляков, что – то в разнобой говорящих, лобзающих и обнимающих своих командиров.
- Как мыслишь Василий, Самару одолеем наскоком, а то ведь морозы трещать, осадой долго не простоим. – Беспокоился хорунжий Уваров.
- Одолеем наверняка, атамана ещё в Бузулуке гонцы известили, мол, Сызранский и Ставропльский уезды всполошились, около тысячи крестьян водят помещикам хороводы кровавые, такожде и в Самаре людишки надёжные имеются. Гарнизону там от силы сотни четыре, да и пушек не густо, сам ведаешь, не за кудыкиной горой проживали.
- А как же войска регулярные, наверняка гуртуются где недалече?
- О близком расположении оных сведений нет, а разведка у государя будь здоров, не дремаеть. – Сказал новоиспеченный есаул Славка Стасюк.
- Каша заварена, хоть войска, хоть черти с пистолями, воевать надобно, назад ходу не сыщешь, петлю разве что, мылом намажуть и то на всех не разорятся. –
Уверенно высказал правду Илья Базарганов.
- Будем братцы воевать, да на бога уповать.  Славка, слышь Ветерок? Я к Алёне загляну, посиди покуда вернусь, я мигом.
- Да не спеши особливо, любо мне, с земляками посидеть, погуторить. – Понимающе отмахнулся Одинокий Ветер. – Айда наливай дармовщины хмельной, водочки помещичьей, а то ведь не раньше взятия Самары гулять атаман соизволит.

***

Пани Кипенская примеряла мужское казачье одеяние, не на шутку готовилась к предстоящему военному походу. Знакомый стук в дверь, оторвал её от маленького зеркальца, размеры которого ни в какую не умещали в себе, вертевшуюся перед ним красавицу - польку.
- Думала, забыл ты меня Василь Степанович, сижу  взаперти, словно птаха, высунуть носа робею. Рыцарей видел своих подгулявших? Глазами лубочными так и шныряют за мной, вот и спряталась – закрылась тебя ожидаючи. – Жалобилась Алёна в крепких объятиях есаула.
- Полно те, что ты, мои казаки уважение внемлют. Тем паче известно соколикам, чья ты зазноба, на этот счёт будьте спокойны, голубка моя.
Казак хоть куда, усов с бородой не хватает. Рядишься всё же со мной на Самару? – Пьянел от желания смягченный водкой казак.
- Всюду с тобою любимый, и не упорствуй напрасно…

***

Приземистые куреня слободы, дымили столбами печей, чуть – чуть выделяясь на серости фона вечерней, заснеженной дали. У тына дворов стояли многочисленные подводы крестьянского воинства. Кони, покрытые инеем храпели в тумане вонючего пота и свежего навоза. Жевали брошенный к мордам овёс, не обращая внимания на проходящих мимо казаков.
- Где ж нам найти то его, певца – бандуриста? И прознать то не у кого, на дворе ни души. – Спросил озадаченный Прахов.
- Проще пареной репы - на голос пойдём. Глотка у Сашки лужёная, стены ему не помеха. Где поють под бандуру, туды и заглянем. Мы с ним не раз пировали, ладный такой, задорный мужик.  – Успокоил товарища Ветер.
Впереди на пригорке, возле перекошенного временем куреня, скучились около дюжины подвод. Жилище под струны бандуры говорило, бранилось и пело. Соседские псы – пустобрёхи дружно лаяли и подвывали гуляющим людям.
Незваные гости без пользы постучали, обождали немного, насилу открыли скособоченный притвор, вошли.
Удушливый смрад табака с перегаром,  обдал ударной волной есаулов, побывавших доселе на свежем, морозном воздухе.
- Здорова, народ православный!
- Здорова мужики! – Обратились вошедшие в толпу мало соображающих крестьян.
Левченко шлялся вокруг стола напевая песню, наливал хмельного, выпивал и снова горланил. Наконец разглядел за туманом знакомое лицо Одинокого Ветра:
- Славка, дружище, заходь дорогой! – Приглашал за столешницу хозяин временной начлежки, стягивая за шиворот спящего мужика:
- Брысь под лавку, мурло туполобое…
- Рассиживаться нам Сашка, не к часу. Айда запрягайся в тулуп, хватай свою бандуру, атаман тебя кличет, стосковался до песен.
- Да я уж костями то, еле шеволю и говором еле плету.
-  Ничего, пока добредём потихоньку, снежком умоешься, мороз по костям пробежит, и будешь огурчиком свежим, лады?
- Ладно, атаман всё ж таки, негоже отказывать. – Засобирался знатный, полковой запевало.
Дорогою в крепость Прахов тащил бандуру, а Ветер бандуриста, который без конца умывался свежевыпавшим снегом и приговаривал:
- Струмент не оброните, ваше благородь.
- Дорог видать инструмент, беспокоишься  шибко излишне. – Малость понервничал Василий.
- За эту бандуру я дом родительский продал, в Царицын мыкался, купил, однако, у хохлов обрусевших. А старую, что от отца унаследовал, дьяк Нефёд Пантелеев об лавку разбил. Гуторил, мол, песня к душе не прилипла. Бабаев в запрошлом годе на именины играть пригласил, вроде всё весело, ладно.
Я чёй – то спел по пьяному делу: «Конь у матушки – царицы, век не видел кобылицы…»
Скажи, гуторил, спасибо, что в избе приказной не сгноил, крамольник ты, язвобрёх.
 А полюбовница коменданта покойного, Ольга Секретова, ну и моя бывало, чё греха таить, еле уговорила пса государского, чтоб меня помиловал. Не то б, замучили как бунтаря заправдышнего.  По тому и переживаю за лиру певучую, простите меня греховодника. – Сашка перекрестился. - Опосля отрыгнулась бандура отцова, ноздри вырвали дьяку, и в Сибирь на вечное поселение спровадили. А вот ведь жизнь повернула куды, взаправду я татем бунтующим обернулся.
- Ни какой ты не вор, а самый, что не наесть, патриот Всероссийский. -
Успокоил и возвысил трезвеющего на глазах певца, поэта и музыканта есаул Прахов.
***
Скрипучие полы, второго яруса Борской комендатуры, норовили провалиться вместе с пляшущими казаками на голову станичников первого яруса. Сашка наяривал на лестнице, чтобы все слышали. Ответственный за караул Василий, сбежал с гулянки к своей сотне. Насилу угомонил подчинённых, никак  не желающих отставать от остальных завоевателей справедливости, как в песнях и плясе, так и в борьбе на руках. Слава богу, до кулачек дело не дошло, так как всех объединяло два жизненных исхода - победить, или умереть.
Самые стоящие на ногах выехали под командой Андрея Антипова в объезд окрестностей, усиленным дозором.
Командовать караулом пришлось самому коменданту, в связи с невозможностью нести службу хорунжим Уваровым. Место для караульного помещения Прахов избрал всё тот же шинок. Покои начальника караула переместились в закуток Алёны Кипенской. Крепость уснула.

6 Самара – Бузулук.

С рассветом башня – колокольня гремела походные сборы, народ просыпался,  каждый хлопотал по своему званию и месту, собираясь в поход. Помятые вчерашним есаулы, принимали приказы, бодрого и собранного атамана.
Василий привёл под конвоем пленных солдат и сержанта Нефёдова.
- Вот господин полковник, арестованные нами бывшие сослуживцы, решить бы надобно, что с ними делать…
- Ты Василий, Катькины порядки забудь, кличь атаманом и всё тут, уразумел, ай нет?
- Уразумел атаман. Так вот, оставлены они на службу в крепости полковником Чернышёвым, до окончания срока военного времени.
- В войсках Его Величества целые роты солдат и охфицеров такожде, кои полюбовно присягнули на верность государю. Кои не присягнули Петру Фёдоровичу, расстреляны или повешены. Молите господа за то, что дал вам право выбирать.
Атаман порылся в своей набедренной сумке, достал бумагу:
- Есаул Прахов накось, ты у нас грамоту ведаешь, чти от своего имени.
- Я, божий холоп Прахов Василий Степанович, перед людьми и совестью своей, от чистого сердца и помыслов, без кривды в душе присягаю:
Служить верой и правдой Государю нашему Петру Фёдоровичу на благо народа и земли нашей матушки, не жалея ни сил, ни живота своего.  Если же я согрешу, отступая от клятвы, пусть  покарает меня суровый закон Государственной Военной Коллегии.
Утверждаю: Государь  Император Всероссийский Пётр Фёдорович Третий.
Василий свернул бумагу, подал Арапову.
- Время не ждёть, тот, кто примает воинскую присягу шаг вперёд! – Командовал  полковник.
Все солдаты во главе с сержантом помирать раньше времени не пожелали.
- Ну, вот и благостно, от людей мы не воротимся, армия растёть повсеместно. Коль, правда за нами и силушка с нами пойдёть.
Браты мои есаулы,  шагайте до ратей своих, готовьтесь в поход. Сигнал к выступлению, выстрел вестовой пушки. Прахову обождать.
- Слухай Вася и вникай, тысяча крестьян сгуртовались в Ставропольском  уезде, как ты глядишь встать над ними полковником. Выбираю тебя от того, что грамоту разумеешь и воинскую науку смыслишь. Казаки твоей сотни есаулами будуть, хорунжими. Учить надобно толпы с вилами, чтоб регулярному войску достойные были. Сеча брат, не на лугу сенокос, в ней и сам не домыслишь, кто ты есть, то ли коса вострая, то ли тростиночка хилая.
- Благодарствую, за доверие, постараюсь оправдать.
- Вот и ладненько вышло. Царь батюшка наш чины раздаёт, не скупиться. Вот я, к примеру, простой казак хуторской, а ныне в полковниках состою. По тому и встали за ним, что простого креста возвышает и бьёть за него супостатов народных.
На кого же нам крепость оставить не умыслю, может на кого из твоих казаков? 
- Станичники мои не разлучные напрочь, Илья Иванович, определи кого из местных.
- Ладно, оставлю атаманом Никитку Рогожникова, ладный человече, боевой, пущай управляет.
-  Дело говоришь атаман, а Левченко Сашку ему на подмогу хорунжим поставить, пущай управляють людьми.
- Сашку не можно, армия заволнуется, дух поднимает на битву идтить…
Во, у меня подхорунжий имеется Митяй Махляев его и оставим в подмогу коменданту, казак дюжа сурьёзный, деловой, думаю справится. Крестьян сотни полторы из Сакмарских, Сорочинских , Бузулукских деревень отберём для гарнизона.
Пушки оставим, пущай палят при случае, свои бы до Самары доволочь.  Вот и порешили, айда Василий, поспешать надобно.

5

Щедры Российские дороги,
На тюрьмы, каторги, остроги.
А между ними крепостя,
Себя знамением крестя –
Хранимы властью Всемогущей.
Такая воля крылась в старь.
Неволен сам бедняга – царь,
В толпе сумятицы бегущий.

Двадцать пятого декабря 1773 года, ближе к полудню, после ночной стоянки в Кинельской и Алексеевской крепостях, Атаман Арапов с двухтысячной ратью, подступил к  Самаре. Вознесенская слобода встречала повстанческую армию низложенного Екатериной Императора. Повсюду грабили, вешали, рубили, стреляли ещё не успевших скрыться, купцов, помещиков, прихвостней местных чиновников и дворян.
Бегущий из крепости комендант Самары с гарнизоном напоролся на Ставропольских крестьян. Бунтующие Волжане крепко оных потрепали, но окружить не смогли за отсутствием слаженных действий. Балахонцеву удалось вырваться и улизнуть в сторону Сызрани, куда подошёл карательный полк под командованием майора Муфеля. Толпа Ставропольских вояк, влилась в  переполненный город.
Крепость встретила новых хозяев хлебом, солью у ворот Проезжей башни с участием местного духовенства и простых обывателей.
Полковник Прахов раздавал заслуженное повышение казакам своей сотни.
Уваров Ерёма, Антипов Андрей, произведены в есаулы. Илья  Базарганов, Кондрат Серёгин, Фёдор Ткачёв, Ферузов Азат, Алексей Гречихин, Камень Григорий гарцевали бравыми хорунжими. Под руководством повидавших виды казаков шло обучение крестьянской толпы военному делу. Пани Кипенская везде и всюду сопровождала своего возлюбленного полковника Прахова как верный телохранитель и адтьютант. Город гудел словно улей, славя победу народного воинства, в слободе и окрестностях пылали барские хоромы, торговые лавки и склады. Перекладины виселиц жутко скрипели под воющим ветром тяжестью окоченелых трупов казнённых народным судом богатеев.
Василий, не имел ни какого желания принимать участие во всей этой жестокой и мерзкой волоките, ускакал потому вместе с Алёной к берегу до боли родной Волги.
Сердце настоящего патриота больно сжималось при виде родимой сторонки.
- Вот мои родные места, а ни так далеко, вон туда, близкая сердцу станица, но никто там не ждет казака – сиротинушку.
- Любый мой, ни кручинься напрасно, бог даст, поживём ещё там за рекой, если врага одолеем, а нет, так примем то, что судьбою начертано. Поехали в крепость от греха, супротивника чую, скрипит недалече зубами, готовится прыгнуть злодей.

***

Морозной ночью тридцатого декабря майор Муффель поливал спящую Самару плотным огнём артиллерии. Местные обыватели сеяли панику, мешая сосредоточится обороняющимся Пугачёвцам.  Смертоносная регулярная конница ворвалась в крепость через разбитые ворота Вознесенской башни, рубя без разбора бегущих в панике людей. Дальновидный Арапов расквартировавший казачью кавалерию в слободе без потерь отступал к Алексеевской крепости ругая неистовым матом проклятую морозную вьюгу, роковое явление которой напрочь исключило возможность дальней разведки конных разъездов.
Полковник Прахов с офицерами и остатками крестьянской толпы с боем вырвался из пылающего града через ворота Проезжей башни, потеряв половину сформированных сотен. Невосполнимой потерей для Василия стала геройская гибель боевого друга Кондрата Серёгина, который отважно командовал прикрытием отступающих товарищей. Вместе с другими трупами, брошенными в яму скотомогильника он брёл вечную, братскую усыпальницу.
Этой же ночью, близ Алексеевской, расположился отряд подполковника Гринёва. Арапов разгорячённый отступлением, неистово наступал на позиции немногочисленного отряда регулярных частей. Ударом с фланга, полковник Прахов, догнавший основные силы восставших, вынудил противника отступить за стены крепости. Пугачёвцы скрылись Кинельским побережьем в направлении Борской крепости.  Неуёмный Муфель преследовал, наступая на пятки в нескольких верстах от Алексеевской.
Объединившись с отрядом Гринёва было принято решение преследовать воровскую толпу до полной её ликвидации, или взятия в плен.

***

Вечерело. Измотанная длительным, почти безостановочным переходом армия Арапова,
наконец достигла крепости.
Защитники во главе с атаманом Рогожниковым, радушно встречали как снег на голову, свалившихся нежданных гостей.
Однополчане радовались, обнимались, им было о чём поговорить, но строгий атаман громко кричал, раздавая приказы:
- … Противник в двадцати верстах, не время лясы точить… Непотребную рухлядь и часть провианта, оставить на случай осады.
Площадь во мгновение ока наполнилась народом.
Атаман в окружении есаулов поднялся на высокое крыльцо комендатуры, насилу выпросил тишину, заговорил громким, уверенным голосом:
- Братцы, зрите родимые, что мы отступаем, забрали Самару мы без драки, а отдали с боем, да на силу ушли восвояси.
Наша задача зараз, сохранить армию и отступить. Крепость придётся кому – то держать, хотя бы пару часов, для безопасного укрепления армии в Бузулуке.
Душой не кривя, говорю вам браты, кто останется в крепости смерти не миновать, сдавшихся в плен по головушке такожде не погладят, отсекут её напрочь или к столбу на верёвке повесят.
Есть ли средь вас добровольные люди, остаться на верную гибель, радея об жизни других.
- Я останусь атаман. – Вышел вперёд дед Емельян. - Моя тут землица, всё одно на погост собираться.
- И я остаюсь. Тут мои корни, не отдерёшь. – Вызвался Левченко Сашка, обнимая, что бабу бандуру свою.
Атаман, было, хотел отозвать любимого певца, но убоялся общественного мнения.
Все до единого Борские бунтари – патриоты  вызвались оборонять крепость, в душе понимая роковые последствия своего героизма.
- Не поминайте лихом братцы, держитесь до конца, наша доля покуда оставаться в живых, токмо до коих пор одному богу известно. Бейте крепче мироедов, народ вас не забудет, прощайте. - Атаман глубоко переживал за судьбы своих подчинённых и где - то в глубине души считал себя виноватым.
- По коням браты, Василий, снаряди разведку, в добрый путь.
Армия медленно удалялась и наконец, скрылась за Лысой горой.
Через два - три часа Борскую крепость осадили регулярные части. Большой урон нанесли её защитники многочисленному корпусу, паля из ружей и пушек.
Скоро боеприпасы иссякли, внутри крепости шла неравная рукопашная схватка.
Атаман Рогожников с остатками гарнизона укрылся на втором ярусе канцелярии, продолжая упорно сопротивляться. Жестокий солдафон Муфель отдал приказ поджечь оборонявшихся.
Около двух десятков борчан приняли жуткую смерть, но не сдались в руки палачей.
Сашка – бандурист с порубленным плечом влез на крышу одной из башен и пел, надрываясь до хрипоты свою крамольную песню, что впоследствии как водится на Руси, стала народной:

«…Ощетинилась вилами рвань,
Выходила толпою на брань.
Не оденешь на вольную степь,
Золочёную барскую цепь…»

Несколько солдат вскинули ружья, остановил подошедший офицер:
- Пущай допоёт последнюю, голос уж больно хорош, а песня – крамола каторжная.
Левченко всё же допел, истекающий кровью.
 Офицер отдал команду:
- Успокойте его молодцы.
Несколько пуль угодили в цель, Сашка присел. На глазах палачей, рухнул с крыши на вал и скатился по крутому обрыву к реке. Так на льду и лежал до весны, запорошенный снегом. Родная Самарка укрыла собой теперь не поющее тело и стала на вечно могилой, без креста и надгробья.
Приказ главнокомандующего Александра  Бибикова войскам воевавшим Самару, немедля идти под Уфу на соединение с корпусами Генералов Фреймана и Де, Колога, для скорейшего освобождения осаждённого города от десятитысячной шайки воровского фельдмаршала Зарубина.
Толпу атамана Арапова засевшую в Бузулуке пришлось оставить в покое, дабы сохранить должную боеспособность. Погоревшую и полуразрушенную Борскую крепость Муфель оставил на волю судьбы, не имея стратегической надобности её содержать, судить было некого,
воровской гарнизон стоял до конца.
- Эх,  лапти худые, башка без мозгов, храбрее, однако моих храбрецов… - восхищался отвагой восставших майор Муфель.

«Чреда утрат невосполнимых,
Побед блистательных чреда.
Людей свободою гонимых,
За ней  ушедших навсегда.

Непобедима сущность рабства,
И власти трон неистребим.
Во лжи вертепа панибратства,
Война – свободы пилигрим».

Бузулук – небольшой городишко на берегу реки Самары, кормил и обогревал почти трех тысячное воинство Пугачёвцев. Ближние хутора и заимки переполненные воинским людом, гуляли себе от безделья, прячась от сурового атамана Арапова, ревностного противника беспробудного пьянства.
В одном из хуторов обосновались есаулы и хорунжие полковника Прахова, ежедневно объезжающие ближние хутора, где располагались их подопечные крестьяне – бунтовщики. В саманной хатёнке с соломенной крышей наполненной счастьем любви Василия и Алёны, топилась русская печь.
Духмяные щи, с душой приготовленные умелой хозяйкой, дышали запахом небогатого деревенского уюта. Катился февраль 1774 года, незаметно перемещая степные сугробы с места на место, под песню воющей волком метели. Небольшое оконце сквозь бычий пузырь, тускло светило утренним светом наступившего двадцать третьего дня февраля.
Алена проснулась морёная теплом печной лежанки:
- Василий вставай, просыпайся, до обедни этак проваляемся, мыльню надо бы нынче истопить.
- Ладно, Алёнушка, прямо чуток ещё поваляюсь, накрывай покуда столешницу. Пойду зараз коней поить, мыльню топить, щи едать, на печь залезать, тебя целовать.
- Зацеловал родимый, третий месяц тяжелею, жди казака атаман – полковник.
Прахов от неожиданности с чувством приложился головой в потолок, проснулся резко, будто и не спал, слез с печи, поднял на руки жену и долго кружил её, целовал, плеская слова своего радостного красноречия счастья.
- Я было, уже и надеяться бросил, что стану когда – то отцом, спасибо тебе моё счастье, на жизнь вдохновила меня. Откуда же ведаешь, что не девицу родишь?
- Сердечко моё не обманешь, чую родимый, что сына рожу.
- Когда ж осчастливишь меня, в какую же пору?
- К успению матери божьей или немного попозже, не скоро ещё.
За дверью послышался конский топот, Василий взял пистолет, подошёл к притвору.
- Василий Степанович, свои, подхорунжий Крапивин с десятком станичных, вести несём по войскам. Арапов на сборы зовёт в Бузулук. – Наколачивал в дверь горластый казак.
- Айда, заходите шустрее, не май за околицей пышет, распрягайтесь, седайте за стол, подхарчимся на дорогу.
Алёнушка спешно собирала не хитрое угощение, скромно отворачиваясь от многочисленных мужских взглядов. Её безупречная женственность не могла оставаться без неподдельного внимания окружающих.
- Зачинай подхорунжий, что за спешность воинских сборов?
- По сведениям дальней разведки полутора тысячный корпус генерала Мансурова завтра подступит к Бузулуку. Арапов безоговорочно намерен сражаться, хотя большинство офицеров имеют мнение отступить к Сорочинской крепости, ближе к основным силам. Враг превосходит нас в артиллерии, а самое главное это опытные и отборные регулярные части князя Голицына. Арапов же, твердит о нашем превосходстве в живой силе, а также о выгоде обороны.
- Какого ваше мнение подхорунжий? – Перебил говорившего Василий.
- По нашим достоверным сведениям, его Императорское Величество в районе Оренбурга зажат в кольцо многочисленными карательными отрядами. Фельдмаршал Зарубин сражается под Уфой с войсками генерала Де – Колонга и генерала Фреймана. Так что я согласен с мнением атамана, отступать нет смысла, ни в Бузулуке, ни в Сорочинской, военной помощи нам не дождаться.
- Ваша позиция верна, я с ней согласен, да и выход у нас один – победить или умереть, будем сражаться.

7 Испытания.

Крестьянские сотни полковника Прахова двинулись к Бузулуку, позади волочился переполненный провиантом обоз, на случай длительной осады.
Василий чуть не силком посадил Алёнушку в сани:
- Беречься вам надо, теперь не одна ты, верхом гарцевать, так будет и впредь, покуда не опростаешься, и не перечь.
- Слушаюсь и повинуюсь господин полковник. – Сказала жена – адъютант, зарываясь в овчинные шкуры. – Поезжай к друзьям – командирам, прилепился как банный листок.
- А вдруг украдут ненароком, на век сиротою останусь, на вот, держи. – Василий положил жене пистолет, дёрнул поводья и ускакал в арьергард своей многочисленной дружины.
Первыми шли есаулы Уваров с Антиповым, с трудом преодолевая снежное бездорожье на сильных своих рысаках. Опередивший их командир и Илья Базарганов сменили уставших первопроходцев.
- Атаман, послухай.
- Василь Степанович? – Громко заговорили первые заместители и друзья.
- Надо б менять авангард полусотнями, легче дорогу пробить по ентому то снегу свежими силами, иначе завязнем в такую пургу.
- Верно гуторите братцы. Илья, гони вдоль колонны, собери две полусотни на смену, больше кавалерии у нас не наберётся и сам оставайся там, отдохни, всем работы хватит, путь, хотя и не далёкий.
- Лечу командир, сполню как надо. – Мигом умчался Илья Базарганов.
Колонна передвигалась молча, люди закрывали замерзающие лица, морозный ветер как на зло дул идущим на встречу.

***

Арапов сидя в натопленной канцелярии, ожидал Прахова, только что прибывшего в крепость. Его стратегические способности кадрового казачьего офицера сегодня как никогда были необходимы, для победы над войсками Екатерины. Сам атаман не имел должного красноречия и образования, чтобы вести подобающим образом военный совет, который состоится с минуту на минуту.
Сославшись на плохое самочувствие, возложил председательство собрания так же, на смекалку полковника Прахова.
- Здорова живёшь атаман. – Вошёл замёрзший и взъерошенный Василий после тяжёлого марша.
- Проходи, садись Василь Степанович, водки позволишь испить, подморозила степь то суровая?
- Да не прочь разогреться б с дороги, членами еле шаволю, и язык онемел, не ворочается, к нёбу прилип, не молчать ведь меня ты позвал.
- Новости ведаешь, повторятся не буду, времени нет.  Как ты кумекаешь укрепить и построить оборону, при наших считаю, не малых возможностях?
Ну, давай за нашу победу!
-За удачу в бою атаман! Пусть осенит беспримерной отвагой воинство наше, Святой Георгий Победоносец.
 А кумекаю я атаман не особо мудрёно, но думаю верно. Предлагаю построить две линии обороны из моего пешего войска, на расстоянии друг от друга в двести шагов. Первую линию укрепить перевёрнутыми санями и закидать их снегом, так что бы наступающие не смогли их сразу обнаружить. Пятьсот человек с ружьями примут на себя первый удар. Вторая линия: четыре тяжёлые пушки, сосредоточить по флангам, шесть легких выставить в центре, маскировка простая зарыться в сугробах. Остатки артиллерии будут бомбардировать из крепости.  Пехота резерва ждёт своего часа на стенах.
Тысяча твоих казаков затаится в оврагах по флангам, когда дрогнет первая линия время для них наступать. Немного погодя, по обстановке в сражение вступает вторая часть кавалерии сосредоточенная в крепости. И да поможет нам бог!
- С твоим калганом полковник, не крестьянами с косами командовать, а регулярной армией. План твой одобряю, лучше не придумать. На сегодняшнем совете повтори сказанное командирам, у меня так не получится, темень я хуторская. Мефодий! Адъютант, мать твою…
- Слухаю атаман. – Вырос в притворе громадного роста бородатый детина.
- Разошли посыльных, созвать есаулов и сотников на совет в канцелярию без промедлений.
- Слухаю атаман.

***

Двадцать первого февраля, ближе к полудню, парламентёры генерала Мансурова, оторвались от сосредоточившейся в трёх верстах от Бузулука регулярной армии, с предложением капитуляции. Что бы противник ни разгадал плана обороны повстанцев, делегация Арапова выехала на встречу.
Приблизившись в плотную к противнику, без единого слова, казаки по приказу атамана открыли ружейный и пистолетный огонь, уложив на снегу до полусотни переговорщиков. Спровоцированный неслыханной дерзостью генерал, отдал приказ к наступлению.
Прахов увидев картину происходящего, ни чего не знающий о плане коварного расстрела, выразил атаману протест:
- Это неслыханное бесчестие господин полковник, это…
- Угомони своё чистоплюйство Василий, они нас за людей не держат, жгут железом, рвут ноздри, вешают, четвертуют, клеймят, а ты о чести печёшься. Пусть ведают,  чем их тут почивать чернь без порточная собится.
Широким фронтом, ровными рядами противник подходил к первой линии обороны. Есаул Антипов, хорунжие: Азат Ферузов, Илья Базарганов, Камень Григорий, Гречихин Алексей, Ткачёв Федот ждали выстрела вестовой пушки.
Враг шёл ровной психической атакой, видимо не подозревая о заснеженных укреплениях. Наконец пушка скомандовала - «пли», Сражение началось.
Дружные и неожиданные залпы крестьян временно ошеломили наступающих.
Ответные залпы солдат, местами пробивали деревянные сани но большого урона не принесли. Залповый огонь второй линии и ружейная пальба первой, вынудили частью залечь, частью отступить атакующих, на более безопасное расстояние.
Мансуров из всех тридцати дальнобойных орудий приказал поливать первую и вторую линии восставших. Картина была ужасающей: щепки, кровавый снег, изуродованные люди, разбитые лафеты орудий – всё перемешалось. Оставшиеся в живых, под прикрытием крепостной артиллерии отступали к спасительным стенам. На одной из башен поднялось знамя Яицкого казачества – сигнал «кавалерия в бой»! Из оврагов со свистом и криками две полутысячи врезались в растерявшуюся пехоту, началась кровавая резня.
Не медля ни минуты, генерал карателей сам повёл шесть сотен отборной кавалерии в бой. Солдаты воспрявшие духом, разили штыками коней казаков и шли в рукопашную. Перезаряжать ружья в такой свалке, не было ни какой возможности. Наступила пора резерва Арапова.
- Ну, Василий Степанович, не поминай лихом, крепость держи, провианта хватит надолго, жену береги, прощевай.
- О чём ты Илья? Сражение ёщё не проиграно, глянем, чья переважит.
В свалку сотни не торопи, обойди оврагом, опрокинь артиллерию. – Это был последний совет Василия Прахова атаману Арапову, герою крестьянской войны, преданному сподвижнику Емельяна Пугачёва.
Мансуров предвидел вылазку свежего резерва, заранее перестроил артиллерию и закрепил батальоном пехоты. Пугачёвцы не выдержали массированного огня, потеряв около двух сотен, обошли батарею и вклинились в тыл вражеской кавалерии, но перевеса в бою не добились. Атаман Арапов с остатками конницы отступил к Сорочинской.

***

Февральские сумерки медленно кутали снежную степь, ветер притих, но играл ещё лёгкой позёмкой. Кровь и застывшие трупы людей постепенно скрывались под белой холодной постелью.
На верхнем ярусе деревянной башни обречённой крепости, поникшие, но ещё не потерявшие надежду на счастье и жизнь, смотрели в бескрайнюю степь безнадежно влюблённые люди: красавица - полька Алёна и бравый русский офицер Василий.
- Вот и всё, им не нужно тепла, ничегошеньки вовсе не нужно.- Выдохнула Алёна, глядя на место побоища, пустыми глазами как зимняя степь.
- Это царствие воли – немые тела, за него умирающих дружно. – Взволнованный Прахов закончил печальный экспромт. – Пойдём отдыхать дорогая.  Мне так хочется просто пожить, но ужасно не хочется завтра…
Наутро, новый комендант Бузулука, назначенный силами обстоятельств, созвал командиров. В живых остались есаул Уваров, хорунжие Ткачёв и Базарганов.
- Помянем браты товарищей наших, должон был и я среди них, в сугробах лежать, но Арапов упёрся «держи крепость» и всё тут.- Василий разливал четвертину еле сдерживая слёзы.
- Да не вини ты себя, Степаныч, на то и война чтобы помирать, кто ведает можа завтра и нас убаюкает пуля.- Успокаивал Ерёма Уваров.
- То - то и оно, свалилось смертельное лихо на наши головушки, как будем мыслить остаться в живых?
- В нашем безвыходном положении, лишь чудо спасёт телеса бунтарей. – Шутил не унывающий Илья Базарганов.
- Держать оборону нам нечем, почти, что все ружья и пушки засыпало снегом.
Осталось пять сотен крестьян с вилами и косами. Мы живы до первого приступа, перестреляют как в курятнике кур. – Сказал есаул Уваров.
- А я всё же мыслю уйти на место прежней зимней стоянки, отсидеться и в Сорочинскую, только лишь впятером включая Алёну. Мансуров не знает нашего плачевного положения, поэтому пока воздержался идти на приступ. Но на дворе не лето он скоро замёрзнет и полезет в крепость погреться. Мой план удивительно прост и предельно опасен, но вернее него не придумать.
 Мы вывешиваем белый флаг, открываем ворота Проезжей башни, крестьяне хлебом, солью встречают победное шествие. К чему бесполезные жертвы, примут наши мужики изрядную порку, крестное целование на верность Екатерине, и будут далее здравствовать, нас поминать.
- Не гони на погост раньше времени, Василий Степанович, успеем ещё помереть. 
- И то, правда, Илья Александрович, ещё поживём, повоюем.
 Ну вот, а мы со стены прыгаем в сугробы во всеоружии со стороны Самарки. Там лагерем стоит кавалерия, основная масса солдат в прибрежных зарослях толпятся в палатках и возле костров. Ходят, бродят кто, куда в поисках сухих дров. Оружие поставлено пирамидами к стволам деревьев, время у нас конечно очень не много, чтобы вскочить на коней, но вероятность успеха имеется.
Одеться придётся легко для лучшей свободы передвижения, каждому взять по два пистоля и по ружью, чтобы не путаться, сабель не брать. – Василий закончил.
План был принят единогласно. Невольные обитатели крепости созваны были на сход. Прахов убедил крестьян сдаваться, хотя большинство из них желали этого сами. Всем было известно, что всемилостивая Императрица милует тёмных людишек плетьми и отправляет на каторгу,  всё же получше, чем смерть, а может и вовсе помиловать.

***

На стене меж зубов частокола, ждали удобного часа отчаянные люди, готовые сегодня на всё чего б ни случилось. Наконец Василий подал команду: - Пора.
Оказавшись в глубоком сугробе, беглецы притаились. На первом этапе опасного плана им удалось остаться незамеченными. До ближайшего шеста коновязи было шагов двадцать пять – тридцать. Четверо солдат у костра варили похлёбку, рядом в палатке громко говорили, спорили, смеялись.
- Спаси, сохрани нас Святой Чудотворец, ружья сготовьте, пошли. – Прошептал спирающим голосом Прахов.
Половину пути до коней прошли незаметно. Один из солдат без всяческих мыслей отшатнулся от дымящего костра, посмотрел в сторону крепости и в этот же миг был убит наповал, метким выстрелом Ильи Базарганова. Остальные бросились к оружию, но тоже упали после нескольких шагов. Пугачёвцы были быстры, хладнокровны, а главное сосредоточенные одними мыслями – во что бы то ни стало – уцелеть.
Несколько обитателей палатки были расстреляны в упор.
Илья Базарганов молча, кинулся к ружьям, спешно собрал как поленницу дров, устремился к товарищам оседлавших коней. Не успели вооружиться, как пришлось разрядить драгоценные заряды, в наступающих из зарослей солдат.
Илья не смог оседлать беспокойного жеребца, прислонился израненный к дереву и с мутью в глазах провожал умирающим взглядом, что – то кричащих ему, сорвавшихся с места друзей, которые быстро исчезли, спасаясь от пуль за стволами деревьев.
Разрыв погони медленно сокращался, шансы спастись исчезали с каждой минутой. Один из выстрелов выбрал Алёну, она зашаталась и рухнула в снег.
 Василий лишь крикнул:  - Прощайте друзья! – Спрыгнул с коня, подошёл и склонился рыдая над телом любимой…

8 Нелёгкая тропка домой.

Отгремела Священная крестьянская война, полыхавшая свободным огнём, словно неудержимая природная стихия.
Раскалённый удар молнии с грохотом поразил сухое, корявое древо несправедливой, крепостной России.
Меч, отлитый в душах отчаявшегося народа, выпал из рук Емельяна Пугачёва, предательски выбитый руками ближайших друзей и сподвижников.
Ликующая и скорбящая Москва, недавно ещё содрогавшаяся при одном его имени, была переполнена людьми разных сословий и званий.
Устрашающий вид эшафота нерадостно красил Болотную площадь, будто внушая зевакам бессмысленность и обречённость бунтарских идей и неколебимое величие власти.
Измученный истязателями, но не сломленный неминуемой смертью Пугачёв, яростно поливал матом сапожника, свою якобы, жену Екатерину. Емельян Иванович скорее надеялся на быстрый и безболезненный конец, но палачи оставались, смиренно молчаливы. Затем, Царь мужиков «Пётр Фёдорович», молился и кланялся толпе, в душе вопрошая прощенья, за то, что не смог дать верующему в него народу, всего, того, что обещал.
Взмах топора палача отнял не только голову человека, но и во истину царственный венец народного вождя, поднесённый ему нищетой и рваниной лаптёжной России.
На этом борьба не потухла, она будет вечно пылать в столкновениях жадных тиранов и простого, лишённого бесовских целей человека.


Воля – любовь и неволя,
Мёд и горчица порой.
Где – то, нежданная доля,
Прячется алой зарёй.

Сон улетел на рассвете,
Канул, забытый на век.
Жил ли когда – то на свете,
Живший вчера человек.

Бога любить и бояться,
Разница так велика.
Всё – таки, с Богом остаться,
Всякий желает пока.


Весной 1784 года ворота угрюмой и жуткой тюрьмы уральского городка Златоуста, зловеще скрипя, отворились.  Согбенный жизнью в неволе калека, в холщовом, изодранном временем одеянии, долго стоял у ворот, привыкая к лучам ослепляющего апрельского солнца.  Лицо его прятал колпак с небольшими прорезями для глаз, на ногах бывшего узника гадостно пахли гниющие раны от тяжких цепей, многократно замотанные  грязным тряпьём. Правой руки у бывшего Пугачёвского полковника по локоть не доставало.
- Ну, Василий Степанович, не поминай лихом, доброй тебе дороги. – Провожал вчерашнего подопечного старый тюремщик.
- Будь здоров Алексеич, благодарствую за книги, что приносил, за отношение доброе, служи как служил, богоугодный ты человече. Слышь Алексеич, укажи дорогу в храм православный?
- С радостью укажу, горемыка сердешный, пойдёшь вон туда в сторону мануфактуры, там спросишь, подскажут.
- Пойду, исповедаюсь, тяжесть души может, малость облегчу.
- Это дело святое, а жить Василий надо, даже если до смертушки тяжко.
Ворота скрипели, уныло прощаясь с привычным своим постояльцем.

***
…любил я её без оглядки, очень любил отец Афанасий, по более жизни.
- Тяжёлой дорогой ты выбрал ходить, и муки ты принял за правду, а то, что грешил убиением ближних, на то есть война. Договаривай исповедь странник.
- Уфимским судом приговорили меня грешного к десяти годам каторги, вырвали ноздри, клеймили обе щеки и отняли правую руку по локоть, чтобы впредь не поднималась на священный императорский трон.
  Терять мне было нечего, потому, несмотря на побои, бежал я с привычной регулярностью с каторжной работы, меня били, я снова бежал. Как только выдержал, диву даюсь. Меня не сломали, ни телом, ни духом, потому и назначили срок безвыходного заключения. Вот с божьей помощью вышел и сразу решился на исповедь.
- Не зря пришёл, исповедь – лекарь души, её очищение.
- Все эти годы я часто впадал в искушение наложить на себя руки, но чтение религиозных трактатов и ежедневная молитва, спасали меня от смертного греха. Всё это даром не прошло, за муки мои и веру, снизошла на меня благодать божья, и захотел я не просто жить, а такожде быть проповедником богословным.
Благослови меня отче на путь смиренного странника. 
- Великую и многотрудную ношу нести ты себя направляешь, за веру немало страданий возложишь на душу и тело своё.
Неси слово божье смиренно, гони мирские искушения, принимай поданный пряник и кнут по дороге, как дар Иисуса Христа. С этой минуты ты праведник божий, прощай.

Помолился калека убогий,
Покидая молитвенный кров.
И подался не зная дороги,
Туда, где любовь.

Долго шёл он по белому свету,
Просвещая потёмки людей.
Беззаветною службой Завету,
Проповедник Христовых идей.

И обрёл он, Святейшее право,
Видеть лик, не роняющий слов.
Бесконечно летящая слава,
Голос Ангела - Божью Любовь.

 

Станица Подгорная  давно не жила уже прежней насыщенной жизнью, мужиков не хватало, не один не вернулся с полей отгремевшей гражданской войны. Молодые казаки хоть и были в своих отцов сильные и храбрые, да некому было их поучать – наставлять, как драться надобно, да кумекать мудрёно, пашню пахать, да жито сеять.
В резном курене Василия Прахова жила в ожидании первого мужа вдова капитана Данилова. Одинокая, бездетная женщина лет сорока, всё так же красивая скромница  Анна Петровна. Все эти долгие годы нещадно себя бичевала, корила молясь, что по младости – глупости оставила богом дарованного мужа.
Однажды прохладным, летним вечером 1790 года, седобородый странник, с закрытым тряпицей лицом, негромко стучался в двери родного куреня…

«Принесли его битые ноги,
До ступеней родного крыльца.
Путь  любови, не знает дороги,
Не имеет дорога конца.