Палач

Растоптали, наотмашь отхлестывая,
имя его и лицо его,
разрывали душу вопросами   
и не слышали ничего.               

Разыгралась пеной разлитая
у толпы звериная злость,
за Ее прегрешения сокрытые
повиниться Ему пришлось.

Разглядел: весела и не пугана,
не скрывалась, смеялась, ждала,
в наслаждениях грехами опутана,
оболгала, сдала, предала.

Растолкал уходя окружающих,
ни лицом, ни рукой не грозил,
скрыл, и, дьявольски Ей улыбаючись,
на три ночи приговорил.

Разметались волосы в тряске бешеной,
вой и хохот, стоны и плач,
начал оргию над женщиной
он - мужчина, судья и палач.

Раскровянены губы в спешке им,
затекли, занемели соски...
скидывал сполна он грешнице
все не отданные долги.

Раздарил напоследок пощечины,
уходил, не подняв своих глаз,
засыпал, словно уж ворочаясь,
в бесовской, предрассветный час.
 
Размышлял над словами пророчицы,
что отмщение - великое  зло,
но признался себе, что хочется
вновь зарыться в Ее тепло.

Разливалась нега наплывшая,
то ли слабость, толь не с руки
различил он дыхание притихшее
в такт на яростные толчки.
 
Разомкнулись ресницы поникшие,
и глаза - в потолок, без мольбы,
и колени, покорно застывшие,
бессловесно, в угоду судьбы.

Разгоралась свеча очумевшая,
и, лоснясь от густой духоты,
стыли в дрожи ладони вспотевшие
от доступной Ее наготы.

Распалились мозги помутневшие
до последней, предельной черты,
застыдились слова сумасшедшие
в столбняке ледяной немоты.

Распластавшись, как хищник поваленный,
разлохматив больные виски,
и не битый, не мертвый, не раненый,
но растерзанный Сам на куски.

Растерялся, вдруг, взгляд затуманенный,
над горящей, шальной головой
Ее голос живой и явленный:
«Милый, что с тобой?»