Тетрадь посвящений

*  *  *

                Человеку
Вот лужа грязная.
Смотрись в неё с улыбкой.
Там лик твой несомненно отражён
С кристальной ясностью.
Он там преображён
Тем, отчего отречься не умеешь.
И тем, чего ещё не разумеешь.
И тем на что давно ты обречён.




*  *  *   
                Ал. Блоку

Взошла луна. Зажглись и фонари.
Гореть им долго, долго – до зари.
Ночь зимняя длинна и холодна.
Глубин её не вычерпать до дна.

На самом дне фонарный этот свет.
И этот лунный осторожный след
Столь призрачных и медленных теней
Деревьев, крыш, кустарников и пней.

И этот лунный отсвет на стене,
Вся эта ночь в полу- бредовом сне
Продлится долго, долго – до зари,
Пока горят ночные фонари.




*  *  *
                Ал. Блоку

То ли сердце моё каменеет,
То ли сорные травы растут,
То ли вижу в мучительном сне я,
Как соцветия злобы цветут

На полях невозделанной тёмной
Моей дикой не летней души.
Так в болотах ещё полу- сонных
Лёгким ветром шуршат камыши.

Так морские упругие волны,
Разбиваясь о скалы, ревут;
С дикой яростью, пусть и невольной,
Свою плоть и терзают и рвут.

Знать не знаю я, что за причуда
В этих тучах отравленных стрел.
Как в соцветиях тайного блуда
Плод немыслимой злобы созрел?

Как налился и соком и цветом,–
Вижу я наяву и во сне.
И предчувствую- будущим летом
Разольётся он ядом во мне.




*  *  *
                Н. Гумилёву

За тридевять земель- так далеко отсюда
Искали вы цветок нездешней красоты.
И вот дошли суды да пересуды
До тёмных нор, где прячутся кроты.

Глубоко под землёй опасные темноты,
Здесь каждый может быть подслушан разговор.
А тёмные басы- единственные ноты,-
Всё остальное- блажь и несусветный вздор.

«За тридевять земель»,- шушукались повсюду.
«За тридевять земель»,- шептались под землёй.
За тридевять земель вы разыскали чудо –
Цветок, наполненный нездешней красотой.

Как будто донесли, как будто расплескали
Как будто не цветок, а серебристый цвет
За тридевять земель так долго вы искали.
И вот нашли и потеряли след.

Нашли как будто бы и снова потеряли.
Так отчего ж глубоко под землёй
Темнейшие басы серебряными стали,
И звуки зацвели нездешней красотой…?



 
*  *  *
                О. Э. Мандельштаму

Всего-то слово с языка
Как бы нечаянно уронишь –
Как будто одуванчик тронешь,
Как будто вечность проворонишь –
Осыпется у стебелька.

А завтра на песчаный грунт
Слова осыпятся другие –
Из чужеземной летаргии –
Багровые и голубые,
И в бессловесности умрут.




*  *  *
                О. Э. Мандельштаму

Поди перебори звериное начало,
И тело от земли попробуй оторвать
Хотя бы на вершок звериного оскала –
Пожалуй, реки повернутся вспять.

Там – в перевернутой корзине
Тугой матерчатый полёт
Сорвётся вдруг на середине
И долгой дрожи не уймёт.


      

 *  *  *
                Б. Л. Пастернаку

Увы, невзрачен этот дом.
Я, помнится, в нём жил когда- то.
Теперь он пуст, заброшен он,
И в этом  Вы не виноваты.

И всё же искоса гляжу
На стен бревенчатую память.
Уйти нет сил, не ухожу,
И, кажется, в оконной раме

Преображён весь интерьер
Безвременною позолотой.
Как было всё. Края портьер
Вот, разве что, раздвинул кто- то.

Сорвал листок календаря –
Семнадцатое – понедельник.
А были Вы приглашены
Тогда ко мне на новоселье.

Другие гости не пришли,
И были мы как будто рады,
Когда на утро принесли
Они с собой цветенье сада,

Цветы болотистых низин
И света серебристый ельник,
Фиалок полные корзины
И запах веток можжевеля.

Потом все сразу разошлись.
Осталось летоисчисленье.
И жёлтый лист календаря –
Семнадцатое – понедельник.




 *  *  *
                Б. Л. Пастернаку

Так долго не топили печь,
Что вся изба захолодела.
А на столе по вечерам
Лучина тонкая горела.

И в сумеречных зеркалах
Холодные змеились тени,
Изображая силуэт
Холодной сумеречной лени.

Была зима. Узор туманный
Мороз на окнах выводил.
А на столе горели пятна
Недавно пролитых чернил.
               



 *  *  *
                Винсенту Ван Гогу

У подножья горы повис Винсент.
Покатились
Отсыревшие дроги суховеять сукровицу.
Сохло.
Вёрзло.
Разросся листьями муравейник
                На четырёх столбах.
                На четырёх стеблях.
                В солончаковой россыпи.
                На солнечной раме.
Коснулся Винсент муравьиного мора.
                Укололся.
Сползли мурашки в сонное марево.
На говорящие часы покосился Винсент.
Всё ниже и ниже сносило по ветру
                Надломившийся дуб.
Но ни один жёлудь не прибивало к берегу
                Затонувшего моря.
Смеркался Винсент на ходулях вечери.
                Смеялся.
И прорастала кислица у подножья горы.
Кисло тебе висеть, Винсент?


      


       ЭТЮД

Вот астры красные.
А вот.
Рассыпан алебастр белый
А вот               
С душой расставшееся тело.
И слова
Последние
С поблекших уст слетели
Как листья с клёна.
И зелёный
У них преобладает цвет.
И всё
Луны залито тусклым светом
И чёрным
Корсетом неба стянуто
В просторном
Пространстве ночи.



          

  ТРИПТИХ

                I

               
Ползёт змея ко мне навстречу.
И я навстречу ей ползу.
И мы глядим в глаза друг другу.
И долго ползаем по кругу.
Так коротаем день и ночь,
 а утро настаёт –
мы исчезаем.
И встретимся когда –
Не знаем.

                II

Река глубока.
Над рекою мост.
Наступили змее на змеиный хвост.
Обернулась змея
Никуда, в пустоту.
 Кто-то чёрный стоял
над рекой на мосту.

               III

Еле виден каменный грот.
Чернеет лес вдалеке.
Деревянный тяжёлый плот
Плывёт по сонной реке.
Темно и сыро в лесу.
Сумрачен каменный грот.
Плотный туман к реке
Ползёт с окрестных болот.




*  *  *

Плавают рыбки в пруду,
В джунглях живут обезьянки,
Бродят в лесах партизанки,
А грешников души в аду.

Для них веселее и краше
Минуты текут бытия.
Хватает любого жилья
Для самых неискренних даже.

И только красивым и скромным
Бездомно живётся в аду.
Друг с другом они не в ладу
В своих закоулках укромных.

А в центре на площади встали
В костюмчиках цвета кармин.
Сошедшие прямо с картин
Два мальчика :Ленин и Сталин.

               

 
 
*  *  *   

                В. Д.

Рукой касаешься земли,
И кажется земля шершавой.
И кажется, что кто-то вбил
Когда-то в землю гвоздик ржавый.

А в полдень вешали на гвоздь
Накидки солнечные тени,
И рядом ржавчиной цвели
Цветы невиданных растений.

И к этой ржавчине паук
Всем сонным телом прислонялся,
И с ржавчиною на устах
До пробужденья оставался.

Проснуться – руку от земли
Принять. Касание опасно!
Светает. Ржавчина с гвоздя
Может осыпаться напрасно.



   
*  *  *   

                Г. Т.

Должно быть, белые цветы
Глубокой ночью расцветают.
Когда их память сведена
К одним только зеркальным отраженьям
В прозрачной паутине сна.
И тени лунные вплетаются в цветенье.
Но в этот час их веки тяжелы.
Отягощает их вечерняя истома,
И близость утреннего света,
И роса.




*  *  *
                Ал. Сырову

Моё сердце лежало на гладком столе.
Моё сердце висело на высокой скале.
Моё сердце загадили белые мухи.
И о нём расползлись нехорошие слухи.

А потом в моём сердце летучие мыши
Над своей головой понастроили крыши,
И окна и двери кругом прорубили,
А потом в моём сердце женщины жили.

Проходили гуськом, по чуланам слонялись,
Стен и окон перчаткою белой касались,
Говорили вполголоса, пели, смеялись,
Уходили и снова потом возвращались.

А потом моё сердце глубоко зарыли
И зёрна гречихи в него заронили.
Вот лето придёт – зацветёт и гречиха.
А пока в моём сердце пустынно и тихо.





 ЗЕМЛЯНИЧНАЯ  ФАНТАЗИЯ

В лесу созрела земляника
В июле.
За нею дети в лес пошли
И не вернулись.

Там оставались до зимы-
Снегопада.
Не отпускала их домой
Услада.

Пурпурных ягод дух держал
Земляничный.
И в драме созревал финал
Необычный.

Зима прошла. За ней весна
Миновала.
И лето жаркое в июле
Настало.

Сияло солнце в небесах
И грело.
Опять в лесу земляника
Созрела.

Опять за нею в лес пошли
Дети.
И в земляничные попались
Сети.




*   *   *
   О. Ш.

В лесу ауканье и шорох,
И воздух запахами густ.
И потемневших листьев ворох
И этот осторожный куст –

Всё поздним здесь напоминаньем
Увлечено, облачено –
Отёков сумеречной ткани
Заждавшееся полотно.

На нём рассыпано зерно
Клевретками и близнецами.
И желторотыми птенцами
Да будет склёвано оно.

Да будет полон этот лес
Их щебетом и воркованьем,
Как бы живым напоминаньем
Несовершившихся чудес.

Несовершившихся пока,
Но в тишине необычайной
Чудесным полнятся молчаньем
Уже над лесом облака.




*   *   *

Было лето дождливо,
Но вишни созрели.
Промелькнули в саду
Соловьиные трели.

Пожелтела трава,
Георгины увяли.
И жёлтые листья
На землю упали.

Упали на землю
И спелые вишни,
Там где летние ноченьки
Были, да вышли.




*   *   *
   Г. Т.

Прощаясь,
Мы посмотрели друг другу в глаза.
Потом на стену,
Взгромоздившуюся сзади нас…
Точнее на бурое пятно
На этой глубокой вечной стене.

Бутон распустился
Вдали от стебля,
Вдали от земли –
На самой стене.

Было раннее утро…

Скоро сюда слетятся
Медоносные пчёлы.




*   *   *
                Т. П.

Была невидима никем
И называлась ветреницей
Булавочной, её уколы
Не означали ничего
И не кололи никого,
Она летала
На крыльях умерших стрекоз,
На лепестках увядших роз,
И даже слабого следа
Не оставляла.




*   *   *

Огромный камень – монолит
Передо мною рос и рос.
Над ним я слышал голоса
Ещё невидимых стрекоз.

И так, как будто незаметно,
Сжимала горло мне тоска,
Слетавшая пыльцой легчайшей
С окаменелого цветка.

На камне трещинки сплетали
Цветка причудливый узор.
И слышался над ним протяжный
Стрекоз неосторожный хор.




*   *   *
Автору посвящается

Чурбан предо мною.
– Ты откуда, болван?
Или вот что скажи:
Как зовут тя, чурбан?

 -Назвался бы Иван,
Только в печь мя не класть.
Ну а в печь, то и там
Наигрался бы всласть.

Да с полымем-огнём,
Да с твоею женой.
Ну а сам ты теперь
Расскажи, кто такой?

Так чурбан говорил.
Эко дюж он и смел.
А в печи предо мною
Огнь горячий горел.

Взять бы этот чурбан,
В печь горячую класть.
Вот бы огнь над ним
Наигрался бы всласть.

Только нету печи,
Хоть когда-то была.
А висят предо мною
Одни зеркала.

Я покойно и тихо
Отражаюсь в одном.
И в предчувствии лиха
Занимаюсь огнём.




ТРИПТИХ
         Т. П.
                I

Телогрейка на мне.
Кацавейка на мне.
Остальное я пропил.
Что скажу я жене?

А скажу-ка я ей,
Что был жаркий денёк,
И одёжек так много
Носить я не мог.

Только это оставил –
То, что видишь на мне.
Остальное я снял, -
Так скажу я жене.

В нашем старом амбаре
Я нашёл уголок.
И в сундук положил.
И закрыл на замок.


     II

Скоро тёмные тучки
Поплывут надо мной. –
Я поссорился нынче
Со своею женой.

Молоко убежало
У меня на плите.
И совсем позабыл я
О нашем скоте.



Никого не кормил я,
Никого не доил.
Даже стойло закрыть
Как нарочно забыл.

Убежала корова,
Убежала свинья.
Кто же в этом виновен?
Конечно не я.



Только в этом жену
Я не смог убедить.
И она позабыла
Меня накормить.

Говорит мне: поди-ка
Погуляй со скотом.
И о том, что увидишь,
Расскажешь потом.

И захлопнулись двери
У меня за спиной.
Вот и тёмные тучки
Плывут надо мной.


   III

Поверите иль нет – не знаю,
Впрочем, едва ли:
Корову нашу наши козы
Вчера бодали.

И вот корова наша
В нашем стойле
Грустит и сердится, и пьёт
Запоем пойло.

А то ещё по временам
Впадает в детство.
И мы не знаем применить,
Какое средство.

Сквозь пальцы смотрим мы на все
Её проказы.
И бережём её от коз
Дурного глаза.



               
*   *   *
         Н. Рубцову

           «Лучше различным существам
            в местах опасных не встречаться.»
                Н Рубцов

Когда, свернувшись на земле,
Змея в глаза мои глядела,
Я видел в зеркале двойном
Своё развёрнутое тело.


Оно стелилось по земле
И нежилось в глубокой лени.
То извивалось, то ползло,
То подымалось на колени.

Ложились сумерки. Змея
Ещё в глаза мои глядела
И тело таяло моё
И постепенно холодело.

Белесой плотной пеленой
Туман стелился над землёю.
И два различных существа
Роднились сущностью одною.




CТИХОТВОРЕНИЕ О ПРОСТУДЕ

Огромный глаз
Смотрел на нас,
Не смаргивая, целый час.
И ужас нас объял. И вот
Открылся необъятный рот.
Он всех нас поглотил. И там
Мы разместились по углам
Закрылся рот. И через миг
По очереди нас язык
Стал слизывать и говорить
При этом что-то. Целый час
Он разговаривал для нас.
Он говорил
Смешное что-то. Уморил.
Он всех довёл нас до икоты.
И кто-то
Тем временем услышал нас,
Во рту торчащих целый час.
То были уши. Целый час
Они подслушивали нас.
И зубы в глубине белели.
И было сыро и темно.
Простыли мы и заболели.