Осмысленно

Нет ничего бессмысленнее бессмысленного и отражение утреннего, мартовского солнца в окнах многоэтажки красиво, однако. Не стань человечнее зверя, и жизнь бессмысленна твоя, с тех пор как наблюдаю за людьми, печально. Тебе не нужно это – знаю, и справлюсь сам, смогу, не жди меня. «Возьми меня с собой» - отчаянья просьба бес… С тех пор я голос мира, глух и нем к замерзшему каменному, блочному на семь, и пять равно шести для меня. Раскрытых глаз двенадцать смежных стен. Интуитивное бессмыслие надежду не меняет никогда.  Опять же. Ты и я. Оно, Они, Он и Она. Архоцентричностью, диагнозом застрял, меня и ядовитой пеной можно, знай и ты.
Мы.
Мы застреваем фразой типа «Дорогой». Ответ не в духе… да, хотя бы света. Воздушный поцелуй. А помнишь? Смайл. Двенадцать. «Я же сплю!» и в низ на шесть и вверх на два. И точка – «Я тебя люблю». Не знаю как ответить.
Я.
Я на каждой строчке, эгоист.
Ты. В каждом вздохе убиваемой любимой.
Маэстро, хватит спать! Вся жизнь как стон, простите, сон. Пора б уж просыпаться. Давайте спрячем альтерскрип поглубже, не играйте, это лишне. Я под колесами, к  тебе не отлипать, и плакать. Прилип. Убийцам времени должно быть интересно. Сыграй для них. Они как я и ты. Нет? Этот вечер только для меня. Возможно я не лишний.
Не уж не узнаешь?! А тех? А этих?
Трубы завода пускают слона. Без формальностей дышат, слюни на ветер. Опускаться на колени и грязным стирать асфальта память. Истовый, чистый, ребенок заплаканных глаз. Глас завода, раскатанный в серную проседь. Мы? Как расскажешь о том, что было, если скотчем стянуло липкое красное. Плакать. Плакать. Смеяться. Дышать.
Мы уходя выключаем плиту. По мокрому свету несмело шагаем. Скажешь как будешь свободен. Я никогда не сделаю это. Хотя пытался. Без толку все это. Давай когда-нибудь поговорим. Давай всегда будем вместе. Забудем.
- В этом мире нет ничего, за что стоило бы умереть.
- В этом мире есть то, ради чего стоит жить, а это намного важнее. И если это есть в твоей жизни, ты можешь за это умереть.
По два или три дня спускаться с лестниц. На талой воде никогда не увидишь следов. Так просто было в самом начале. Так будет сложней. На четыре строки ответа не будет, тем более с глупым концом из объеденных рифм. Никогда еще заключенное в четырех стенах сокровище не питало столько безразличия.
- Что говорить при встрече?
- Достаточно просто «привет».
- я не хочу повторять.
- я сам разберусь, забудь.
Я сам умею закапывать чувства. Просто уже не боюсь. И не хочу учить этому.
- Долго, очень долго.
- С этим «если бы» весной разберись.
Я не пишу с ошибками, я с ними думаю.
-Я встретила человека, который мне очень нравиться.
-А он?
-Я не знаю.
-Просто нужно поговорить. Ждать бессмысленно и больно.
Молчание.
- Что ты чувствуешь, когда видишь меня?
- Нежность и страх.
- Я волнуюсь, когда вижу тебя.
Это лучшее, что может придумать такой как я. В часах, в которых не осталось песка, моя клетка. Сядь рядом и подумай. Зачем все то, что ты создаешь и говоришь? Мы наблюдаем за людьми вместе. То, что чувствуешь ты мне знакомо. Все что пишется и говориться, услышано или увидено тобой, все то, что ты пропускаешь через себя, все это за все что у меня есть готов чувствовать вместе с тобой. Мне не подобраться ближе скользких стен колодца, его размытых контуров до боли знакомых. Как можно быть с тем, кто тебе дорог? Ты тогда должен его по-настоящему ненавидеть. Быть рядом с таким человеком значит медленно отравлять его и себя. Ты должен решиться, в таком случае, не дыша разбить стеклянную полку на которой держалась твоя любовь.
Вынимают сердце.
Сердце, еще молодое, упругое и гладкое. Оно влажное как сама вера. Как выглядит человек, который делает все это? Он похож на ежа. Он холодный и горячий одновременно. Он колючий и нежный, летучий и терпкий.
Он карамель которую жгут. Карамель жгут ранним утром до завтрака, несут к столу осторожно и бережно что бы не уронить. На столе лежит сердце чудака. Сам он сидит рядом и ловит пальцами скатерть, карябает ногтями край. И раньше думал, что это помогает отвлечься. Смотря на него, не веришь, что можно быть безразличным. Его лицо еще молодо, но ведь все проходит? Вынув сердце, он верит что обретет спокойствие.
Все что его окружает - сделано чужими руками. Все в этой пропитанной эфиром комнате.
От стола с четырьмя перебитыми ножками и до скользких стен. Можно пользоваться такими вещами только после того как придашь им форму и содержание сам. Наделив их свойствами.
Жженая карамель наполняет ржавую миску, такие миски есть у собак. Над ним висят часы и плачут. Плачут, потом смеются и снова плачут. Они не могут остановиться, даже после того как вынули сердце. Он говорит им об этом, но они не реагируют на замечание. Плачут и смеются. Если плачут то навзрыд, если смеются, то до боли в шестеренках.
Им всегда сниться декабрь, одна из тридцати ночей. Одна на всю жизнь. Они не могут остановиться даже для того, чтобы упрекнуть его в спешке, неуверенности.
«Я один из миллиона распятых плюшевых мишек.
Ты любимая игрушка хозяина.
Мы в клетке его сублимации».
- это все что написано на стене.

Мы проснулись. Хочется сразу открыть глаза, но я вспоминаю, что в комнате мы не одни. Твои соседки – две здоровые колотушки. Их кровати находятся сразу за нашей, у окна, а наша  - самая ближайшая к двери в комнате четыре на три. Мы открыты, и они увидят нас, если проснуться.
Я уже не сплю. Я уже не сплю около часа. Но именно это самое прекрасное в этом утре -  ты еще спишь у меня на плече и прижимаешься ко мне всем телом, твои черные волосы в немом беспорядке спутались у меня на подушке, шее, они перемешались с моими. Ты будешь неподвижна еще час, целую вечность которого ты будешь принадлежать только мне. А потом ты уйдешь. Уйду и я еще не понимая что ничего более прекрасного не увижу.
Пока я лежал. Я думал о чем-то. Я еще не знал что счастлив, только догадывался. Просто лежал и догадывался.
Мне еще никогда не случалось просыпаться и скрывать это. В голову пришла мысль, что мы не одни. В нескольких метрах  - огромные, толстые, со следами варикоза на ногах, существа которых ты с улыбкой называла -  «слоники».
Они просыпаются.
Они встают раньше нас, и этого я не знал.
Закрываю глаза и пытаюсь снова вернуться к своим мыслям.
А эти существа начинают двигаться. Я слышу их шаги – медленные, тяжелые, неуклюжие.
Все рушиться. Падает что-то невесомое и нежное. На твоих глазах снежинка. Тает. Я чувствую иней твоих плеч. Ты таешь. Ты становишься тоньше. В твоих больших, самых черных в мире глазах плавает утренняя снежинка.
Ты проснулась.
Ты улыбаешься мне, под одеялом прикладывая указательный палец к своим губам. Вспоминая это, я вижу твои тонкие пальцы левой руки сжатые в кулачок, а правой все так же просишь быть тише. Вот только губы красные- красные.
Я целую тебя под одеялом. Тебе наплевать, что твои соседки будут говорить про тебя. Мы улыбаемся. Все самое чистое и искреннее, что есть в этом мире, находиться здесь. 
   Первый и последний раз мы вместе собираем пазлы утра. 
Мы едем изъеденные оспой. Полупустой троллейбус как квинтэссенция нашей болезни. Ты просишь открыть окно. Молчать, получается, по привычке. Мы смотрим в разные стороны одной прямой.
«Я сам с этим справлюсь, не беспокойся».
Молчание. Когда молчание становится нормой, я начинаю слышать твои мысли. Меня мутит от равнодушия. Пьяные мысли и чувства.
Я разделяю твой страх.
   Пол года назад, одно и то же. В обратную сторону. Мы так хотели поиграть в «мумию», а они все предлагают «качели». А я же просил слепить маску без глаз. Так нет же, «на, возьми, еще принесу». Предупреждай не предупреждай, она говорит одни и те же слова. Как можно постоянно начинать все с начала, терять свой дар?   

                г. Владимир. 2008 – 2012.