о, душа...

О, душа...
Абсолютный, беспросветный, сумрачный,
ничем не нарушаемый и отчаянно-безнадежный холод.
Пронизывающий холод, не растопленный жаром воспаленного мозга,
который хранит чудовищные ломано-непонятные
и наркотически завораживающие фигуры Пикассо;
они являются тогда – когда тело спит (как выражаются люди).
О, эти фигуры с глазами пугающе неотразимыми
и телами порочной и ловкой Марии,
возведенной тщеславием Христа в ангельский сан,
– о, эти фигуры! – они заставляют содрогаться желтую бренную оболочку - 
раздаются крики и стоны – это смертоносное сладострастие,
несущее ужас наслаждения.
Ночь насылает страх.
Картины ночи.
Невыносимый ужас ночи заморожен пронзительным холодом утра.
Оцепенение.
Он недвижим. Анализирует; сфинкс, лежащий на спине.
Точка на потолке – достойный предмет для медитации и анализа.
Необходимость встать. Он не уверен, что ему этого хочется.
Нет ничего смешного в том, чтобы однажды не проснуться.
Разве пробуждение не есть обязательство? 
Обязательство нести бремя светового дня – изрыгать банальности,
выдавливать суррогат мозговой деятельности
(такой же жалкий как и так называемое «творение»;
разве можно за семь дней создать что-либо стоящее?
Поторопился Господь несомненно)
и впитывать в себя концентрат пошлости человеческой.
Человечество... «ха!-ха!-ха!» – засмеялся Господь,
щелкнув пальцами от собственной шутки.
Мы бы тоже смеялись, если бы не рождались в плаче...