По следам миновавших... - 2

Он просыпается утром. Морозное, солнечное утро.
Он не видит себя. А если бы видел, то испугался бы. Но зеркала запрещены. Пустые, крашенные серой краской стены, кровати, привинченные к полу, тумбочки, окно с решетками, возле него стол, – вот и все
Черные круги вокруг глаз спускаются чуть не до рта и ползут выше бровей, на обтянутый сухой, нездоровой кожей лоб. Из черных, страшных полукружий светятся умные, едва не счастливые глаза.
 – Как хорошо… Что я вчера читал?.. А, последние страницы второго тома «Войны и мира»… Господи, да  я плакал вместе с Пьером и Наташей…
Как там у Толстого: «Но я ничего, ничего не знаю…»… Как это верно про Наташу! Не знать ничего нашего, что от ума… И все заготовки Пьера рухнули перед этим великим непониманием… Кто-то сказал: верно одно лишь сердце… Вот и у меня сегодня «размягченная и ободренная душа», как у Пьера…
У стола копошились соседи по палате. Они шептались и что-то чиркали на небольшом листе бумаги. Поворачивались на лежащего и тихо хихикали. Три худые тени елозили по дверям.
 – Ну, мальчики, чем мы сегодня занимаемся? – нарочито бодрячески спросила вошедшая в палату сестра. – Что там мы писанькаем на бумажке, а?
Тени на двери слились в одно. Это одно прошептало:
 – Мы составляем план захвата Берлина…
 – Смотрите, как интересно! Ах вы, мои стратеги и тактики! Ну, и где же он у вас?
 – Тс-с-с-с… только чтобы никто не услышал… Мы, Вера, всё до деталей продумали. Вот тут у нас…
 – Т-с-с-с-с…
Голоса сестры и больных перешли в шепот.
По сухой коже лица лежащего пошли волны. Круги просветлели, а из глаз уходило счастье утра.
 – Вот она, «оскорбительная низость всего земного» перед душой… И Пьера и моей.
…А, там еще была комета… Комета…
Круги затвердевают в черном, четко очерченном. Глаза зло сужаются.
 – Комета.. да она же… Ах, черт, от них никуда не уйдешь, откроешь роман, и здесь – они!
Всюду следят. В туалет спокойно не сходить, и там кометы… нет, спутники. И тесно как в туалете. Стены, стены, стены… спутники, спутники…
Головешка лица поворачивается к заговорщикам:
 – Су-у-у-ки, и вы с ними заодно-о-о, –  зловеще тянет он. – Я вот сейчас встану… Это вы, суки, Есенина убили, вы… А, план составляете… против меня! Меня!
 – Началось у Валеры, – бледнеет Вера и выскальзывает из дверей.
А Валера уже трясет перепуганного насмерть соседа на его кровати, с нечеловеческой силой прижимая его к каменной стенке. Тот хрипит.

 Метет метель. Щупальца ее извиваются по железнодорожным путям.
Строго на юг, в сторону маленького районного центра, смотрит физрук Александр Анатольевич. Именно туда, как сказали семиклассники, ушел на лыжах Валера. Разбежался на рядовом уроке физкультуры, ухнул в солнечный февральский день. Что-то только весело выкрикивал себе, пел. Стихами и песней рвал пространство? Это на него похоже…
Странная у него манера разговаривать со всеми – исповедальная, искренняя. Потому смущающая. Остановит какого-нибудь несчастного и впаривает ему стихи Маяковского или свои собственные. Читает он, пренебрегая желанием-нежеланием слушателей, – громко, не обращая внимания на проходящих, не жалея стыдливого и съежившегося обывателя. Широко расставит ноги в ладных кирзах, расправит плечи атлета и вещает, глаголит, «жгет сердца людей», которые только и мечтают, как бы скорее вырваться от «бесноватого» Валеры.

Давно меня та женщина не знает,
Во мне любовь к ней умерла давно.
Воспоминаний рой лишь налетает,
Как жизнь, запечатленная в кино.

Без продолжения оборванная фраза,
Она мне все же очень дорога.
Мы часто понимаем всё не сразу,
И в друге видя хитрого врага.

Наш бедный опыт, раб непостоянства,
Суждений верных не спешит обресть,
И фразы необъятное пространство
Не произнесть и не прочесть.

Но я люблю ласкать воспоминанья
Моей души искрящимся крылом:
Какие сильные и нежные созданья
В моем грядущем и моем былом!

Ну что стоять-то на ветру февраля, Александр Анатольевич. Иди уже домой, Валеры не знаешь, что ли? Шестьдесят километров на лыжах для него – раз плюнуть.
Радостно вещает на утро в трубку с далекой станции: «Я дошел! Мама, всё в порядке. Скажи Александру Анатольевичу, чтобы не переживал и не обижался, приеду на поезде сейчас – повинюсь».
Пугают Нину Николаевну и уверенность эта, и безрассудство, и… старческий голос сына – в седьмом ведь только, а как говорит…
Страшно становится на миг Нине Николаевне.
– Давай едь, дурак, напугал всех.
Кладет трубку и долго-долго плачет.
                (продолжение № 2-а ожидается)