А. Одоевский. Сердце бросил в море жизни шумной...

ПРИМЕЧАНИЕ

«Декабристы» – тексты короткого цикла моих радиопрограмм рубрики "Душа поэта" на одесском радио "Гармония мира", плавно выросших из другого радиоцикла – «Современники Пушкина». Очерк о Кюхельбекере «остался» в «пушкинском».

Здесь:
1. Декабристы в поэзии Пушкина
2. Жены декабристов в русской литературе
3. Кондратий Рылеев. Я не Поэт, а Гражданин
4. Бестужев-Марлинский, первый русский романист
5. Александр Одоевский. Сердце бросил в море жизни шумной…
6. Просветитель Владимир Раевский
7. Гавриил Батеньков. Авантюрист, безумец, мудрец?
8. Федор Глинка. Публицист, пропагандист, лирик
9. Павел Катенин – рыцарь классицизма

Последовательность и нумерация, разумеется, весьма условны.

АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИЙ. СЕРДЦЕ БРОСИЛ В МОРЕ ЖИЗНИ ШУМНОЙ...

Александру Одоевскому суждено было стать, как выражаются исследователи, «певцом декабристской каторги», а строка из его ответа Пушкину на стихотворение «Во глубине сибирских руд» – «Из искры возгорится пламя» – вошла не только в литературу, но и, как известно, в историю революционного движения в России ХХ века.

Стихи Одоевского в годы изгнания поддерживали в товарищах дух революционной романтики: например, стихотворение 1830 года «Славянские девы», посвященное идее единения славянских народов, было положено на музыку декабристом Федором Вадковским, и стало одной из любимых песен ссыльных о вольности и патриотизме:

Старшая дочь в семействе Славяна
Всех превзошла величием стана;
Славой гремит, но грустно поет.
В тереме дни проводит, как ночи,
Бледно чело, заплаканы очи,
И заунывно песни поет.

Что же не выйдешь в чистое поле,
Не разгуляешь грусти своей?
Светло в душе на солнышке-воле!
Сердцу тепло от ясных лучей!
В поле спеши с меньшими сестрами –
И хоровод веди за собой!
Дружно сплетая руки с руками,
Сладкую песню с ними запой!
<…>

А вот более откровенное по содержанию стихотворение, написанное в 1831 году в Петровском заводе – в день казни пяти декабристов, 13 июля, созданное под впечатлением от известия о польском восстании:

<…> Едва дошел с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков
И вздрогнули в сердцах живые струны, –
Все чувства вдруг в созвучие слились…
Нет, струны в них еще не порвались!
Еще, друзья, мы сердцем юны!

И в ком оно от чувств не  задрожит?
Вы слышите: на Висле брань кипит! –
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поет за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
В спасенье русскому народу.
<…>
Нет! В нас еще не гаснут их мечты.
У нас в сердца их врезаны черты,
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет огнь во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами; как венец,
Вкруг выи вьется синий пламень.

Сей огнь пожжет чело их палачей,
Когда пред суд властителя царей
И палачи и жертвы станут рядом…
Да судит бог!.. А нас, мои друзья,
Пускай утешит мирная кутья
Своим таинственным обрядом.

В творчестве Александра Одоевского интересны два момента: во-первых, к занятию поэзией он серьезно не относился, и стихи свои в печать не давал. Во-вторых, он их, как правило, даже не записывал, и, несмотря на то, что стихи он начал писать в 20-е годы, до 1825 года их сохранилось очень мало. Вот что об этом сказано в статье из энциклопедического словаря Брокгауза-Эфрона: «Хотя Одоевский свои стихотворения только говорил, и большею частью экспромтом, а записывали их его друзья, но многие из них отличаются гладкостью стиха и художественностью образов, все – искренностью чувства. При его жизни в печати появилась только пьеса «Сен-Бернард», а все остальные – после его смерти, в разных журналах». 

Однако одно из стихотворений Александра Одоевского 1825 года, без подписи, все же было опубликовано в 1831 году в альманахе Дельвига «Северные цветы», то есть, при жизни автора, в то время, когда он находился в ссылке в Сибири. В рукописи оно имело посвящение Петру Вяземскому – это стихотворение «Бал»:

Открылся бал. Кружась, летели
Четы младые за четой;
Одежды роскошью слетели,
А лица – свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся
И, жаркую склоня главу,
К окну в раздумье прислонился
И загляделся на Неву.
<…>
Стоял я долго. Зал гремел…
Вдруг без размера полетел
За звуком  звук. Я оглянулся,
Вперил глаза; весь содрогнулся;
Мороз по телу пробежал.
Свет меркнул… Весь огромный зал
Был полон остовов… Четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись желтыми костями,
Кружася, по полу стуча,
Они зал быстро облетали.
<…>
Глаза мои в толпе терялись,
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались…
Плясало сборище костей.

Философская и образная составляющие этого стихотворения предвосхищают будущие образы иллюзорной действительности, которые стали присущи творчеству Михаила Лермонтова. И неслучайным представляется не только то, что пути Александра Одоевского и Лермонтова пересеклись, но и то, что они стали близким друзьями.

Произошло это на Кавказе, в 1837 году, куда по указу Николая I Одоевский был переведен рядовым после ссылки. До восстания декабристов он служил в лейб-гвардии конном полку, куда поступил в 1821 году, а в 23-м был произведен в корнеты. По причине своей молодости участия в войне 1812 года, в отличие от многих его товарищей, не принимал.

Родился Александр Одоевский 26 ноября (8 декабря) 1802 года в знатной дворянской семье, которая принадлежала к роду Рюриковичей. Получил прекрасное домашнее образование. В 20-х годах познакомился со многими петербургскими литераторами, и особенно сблизился с Грибоедовым, на которого, как утверждается в той же статье Брокгауза-Эфрона, даже имел значительное влияние.

В 1825 году Александр Одоевский был принят в Северное общество, и хотя особенного участия в его деятельности не принимал, в день восстания 14 декабря проявил чрезвычайную активность, по сути взяв на себя ответственность за ход событий: поднимал на выступление лейб-гренадерский полк, командовал заградительной стрелковой цепью. Во время ареста Одоевский впал в глубокую депрессию, писал царю письма с просьбами о пощаде. Был приговорен к 15 годам каторги, которую впоследствии сократили до 12 лет. Оказавшись в ссылке в Чите в кругу товарищей, Александр Одоевский воспрянул духом, и именно в эти годы было создано большинство его стихотворений. В ссылке же он узнал о гибели своего друга, Александра Грибоедова, и посвятил ему элегию:

<…> под иными небесами
Он и погиб, и погребен;
А я – в темнице! Из-за стен
Напрасно рвуся я мечтами:
Они меня не унесут,
И капли слез с горячей вежды
К нему на дерн не упадут.
Я в узах был; – но тень надежды
Взглянуть на взор его очей,
Взглянуть, сжать руку, звук речей
Услышать на одно мгновенье –
Живило грудь, как вдохновенье,
Восторгом полнило меня!
Не изменилось заточенье;
Но от надежд, как от огня,
Остались только – дым и тленье;
<…>

В ссылке любимой темой Александра Одоевского стала история России, в частности, история Новгородской республики XV века, падение которой он ассоциировал с крахом декабристского движения. И, размышляя об этом в своих стихах, он усматривал в этих событиях некое божественное предопределение. Вот, к примеру, стихотворение «Неведомая странница», повествующее о посещении святой Софией покоренного Иваном Третьим Новгорода:

Уже толпа последняя изгнанников
Выходит из родного Новагорода,
Выходит на Московский путь.
В толпе идет неведомая женщина,
Горюет, очи ясные заплаканы,
А слово каждое – любовь.
<…>
В тумане с нею над главами странников
Не ангелы, но, как она, небесные,
Мерцая, медленно плывут.
Плывет она, и с неба слово тихое
Спадает, замирает в слухе путников,
Не прикасаясь до земли.

«Забыта Русью божия посланница.
Мой дом был предан дыму и мечу,
И я, как вы – земли родной изгнанница –
Уже в свой город не слечу.

Вас цепи ждут, бичи,  темницы тесные;
В страданиях пройдет за годом год.
Но пусть мои три дочери небесные
Утешат бедный мой народ.

Нет, веруйте в земное воскресение:
В потомках ваше племя оживет,
И чад моих святое поколение
Покроет Русь и процветет».

Переносить все тяготы судьбы Александру Одоевскому помогала поэзия, поскольку в ее основе, по его мнению, лежит божественная, таинственная природа. Вот отрывок из одной из его последних элегий:

Как я давно поэзию оставил!
Я так ее любил! Я черпал в ней
Все радости, усладу скорбных дней,
Когда в снегах пустынных мир я славил,
Его красу и стройность вечных дел,
Господних дел, грядущих к высшей цели
На небе, где мне звезды не яснели,
И на земле, где в узах я коснел,
Я тихо пел пути живого бога
И всей душой его благодарил,
Как ни темна была моя дорога,
Как ни терял я свежесть юных сил…
В поэзии, в глаголах провиденья,
Всепреданный, искал я утешенья –
Живой воды источник я нашел!
Поэзия! – не божий ли глагол,
И пеньем птиц, и бурями воспетый,
То в радугу, то в молнию одетый,
И в цвет полей, и в звездный хоровод,
В порывы туч, и в глубь бездонных вод,
Единый ввек и вечно разнозвучный!
О, друг, со мной в печалях неразлучный,
Поэзия! слети и мне повей
Опять твоим божественным дыханьем!
<…>

Стихотворение это написано в конце 1836 или в начале 1837 года, и свидетельствует об усилении у поэта пессимистических настроений. Не помог и его перевод на Кавказ, о котором усиленно хлопотали родственники и друзья, хотя здесь Александр Одоевский общался с товарищами-декабристами, проходившими службу в Кавказском корпусе, здесь же он познакомился и подружился с Лермонтовым. Известие о смерти отца его окончательно подкосило, он заболел малярией, и умер 15(27) августа 1839 года, как написано все в той же статье в энциклопедии Брокгауза-Эфрона, «оплакиваемый не только товарищами, но и всеми знавшими его рядовыми и горцами». Многие считали его не просто умным и благородным человеком, но даже «христоподобной» личностью, а Лермонтов посвятил памяти Александра Одоевского глубокую по содержанию, и умиротворенную по настроению элегию:

Я знал его: мы странствовали с ним
В горах востока, и тоску изгнанья
Делили дружно; но к полям родным
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой;
А он не дождался минуты сладкой:
Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила, и с собой
В могилу он унес летучий рой
Еще незрелых, темных вдохновений,
Обманутых надежд и горьких сожалений!

Он был рожден для них, для тех надежд,
Поэзии и счастья... Но, безумный –
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной,
И свет не пощадил – и бог не спас!
Но до конца среди волнений трудных,
В толпе людской и средь пустынь безлюдных
В нем тихий пламень чувства не угас:
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий детский смех, и речь живую,
И веру гордую в людей и жизнь иную…

Виктория ФРОЛОВА