Зеркальные нейроны

Произведение неопределённого жанра

Мама называет мои тексты зрелыми школьными сочинениями. Это может показаться уничижительной оценкой, но только если не знать мою маму. Она много читает, помнит названия и фамилии авторов, и оценка «хорошо» это её предел.

Первые школьные сочинения мама мне диктовала от корки до корки, получая от этого заметное удовольствие. В старших классах я стал выкаблучиваться – мне претила рутина композиции. Я сам выдумывал цитаты, а из реальных цитат склеивал тексты, выдавая их за свои.

Но школьное сочинение относится к обязательной программе нашего ледового дворца, а у меня есть вещи, которые хочется формулировать для себя.

Дальнейшая публикация происходит по принципу «не пропадать же добру».

У нас в доме старались ничего не выбрасывать. Ненужные вещи откладывались в диван, потом переходили в чулан и сарай. Был ещё чердак и погреб. Там стояли оловянные миски, лежала рухнувшая мебель и книги без обложек, без первых и последних страниц.

Несколько книг я прочёл. Название и финал одной узнал через много лет, помня содержание книги. Это была «Женщина в белом» Уилки Коллинза. Начала не читал до сих пор. По-моему, неплохой остросюжетный сентиментальный роман. Тем, кто со мной не согласен напоминаю, что начала я не читал.

Выбросить старую вещь означало в нашем доме убрать её с глаз долой, но предположительно знать то новое место, куда была выброшена старая вещь.

Разбитая посуда огорчала – в счастье верилось с трудом, а убытки налицо.

Один раз в год к нам приезжала моя тётя, бабушкина старшая дочь.

Подарки почему-то должен дарить приезжающий, но не только это наполняло меня радостью – передавалась общая радость. Сейчас я знаю, что так работают зеркальные нейроны, но общая радость мне уже не передаётся. На фоне общей радости бабушка легче переносила приказ старшей дочери: «выбрасывать ненужное».

Как выбрасывали я уже сообщал.

Жилое пространство дома было наполнено тумбочками и этажерками с витыми ножками, занавесками. Разнобой начала 20-го века. Новая мебель приобреталась по записи в очередях.

Однажды, откладывая деньги, купили пенал. Белый высокий ящик с полками. В пенал переместили всю посуду. Праздничную – наверх. Бабушка встала на табуретку, покачнулась, взялась за дверцу пенала, чтобы удержаться. Пенал плашмя упал мимо бабушки. Разбилась вся посуда. Все радовались, что бабушка цела.

В городе было плохо с продуктами – их «брали» в очередях, привозили из Киева или Москвы – город стоял между столицами.

Когда у брата моего деда спросили: «Хорошо ли у них в Волгограде с продуктами», тот ответил: «С продуктами хорошо, а без продуктов плохо».

Предполагалось, что коммунизм наступит сначала в Москве, а затем по дороге, наступая на Киев, заночует у нас. Весть о коммунизме ожидалась из газет. Газета «Правда» выглядела жизнерадостной идиоткой – ей не верили. «Известия» была скромнее и казалась правдивей.

Почту бросали в щель почтового ящика в одно и то же время, и бабушка волновалась если почтальон, тётя Валя, опаздывала.

Получив газету, бабушка, если не было писем, садилась её просматривать. Подробно читала позже.

Однажды бабушка, читая газету, сказала: «В следующем году не будет дефицита гречки. Увеличены посевные площади». Мой дядя на это ответил: «Мама, вырежи и сохрани эту статью. В следующем году сваришь нам из неё кашу».

Однажды бабушка поехала за яйцами, которые добывались в вагонах-ресторанах проходящих поездов. Бабушка замешкалась, поезд с бабушкой уехал, и до Киева не остановился. Через пять часов, когда мы обзвонили с телефона-автомата (домашнего у нас не было) все больницы и морги, принесли телеграмму с просьбой выслать телеграфом в Киев до востребования три рубля. Через сутки бабушка вернулась с яйцами и ещё какой-то снедью, потому что мы выслали пять рублей.

Не смотря на то, что в нашем доме стоял непрерывный хохот, а может быть именно поэтому, до тридцати лет мне казалось, что мои страдания это страдания Родины. Теперь я знаю, что так работают зеркальные нейроны, и уже сам по себе не страдаю.

Но иногда в женских глазах я вижу страдание Родины и влюбляюсь.

Мою прозу часто критикуют за отсутствие ясной сюжетной линии. Отвечу. Самоограничить себя до сюжета легко. Труднее дать себе волю, но ровно настолько, чтобы  это не мешало вовремя остановиться.


*       *      *

Сидишь в дурмане ресторана –
не пьян, не трезв, а вообще.
А будь хоть трезвый или пьяный –
один сидишь. В таком ключе.

Вечерние танцуют пары.
Мне слаще утренняя ложь.
Пока не станешь вовсе старый,
к девице томной подойдёшь…

К тебе? Ко мне? Уже не важно –
не перепутать бы слова,
а то ещё отдашь бумажник
дебилу-брату метра два.

Мне хорошо, но  в мире плохо,
и стих поставят мне в вину.
Когда ж поймёт она, дурёха,
что я люблю её одну.