Огонь! Огонь!

 
                Когда я была ещё мала, но уже осознавала себя, мама чаще всего сидела за машинкой "Зингер": то шила фуфайки, то строчила заготовки для бурок, а я тянула их изо всех сил, помогая держать ровной строчку. При этом мама часто пела жалостные песни, в которых умирала мать, отец вводил в дом другую, обязательно очень жестокую, женщину, требующую убить, задушить или утопить детей... И я горько плакала, умоляя: "Мамочка, не умирай, не бросай нас!.." А она громко, с удовольствием хохотала и грозилась: "А вот не будете слушаться, непременно умру или брошу! А отец с вами расправится!", чем приводила меня в страшное отчаяние. И я с ужасом ждала возвращения отца с фронта.
                Летние дни проходили на огромном огороде, там мы с сестрой и братом, ещё маленькие, то вручную копали землю под картошку, то пололи траву, то окучивали, то таскали воду из колодца для полива овощей; или в лесу, где мы искали съедобные травы (лесной лук "вшивик", медунки, саранки, пучки), обламывали и с удовольствием хрумкали молодыми, сладкими хвойными побегами, перепачкав рты смолой, светло-коричневой шелухой и нежно-зелёными хвоинками; или наслаждались обжигающей водой нашей замечательной реки Бии и горячим песком на её берегах, зарываясь в него до горлышка, чтобы отогреться, и опять бросались в её сильные струи. Река, которая тогда казалась огромной и полноводной, была для нас любимым местом отдыха. Столько смеха, визга, радости звучало на её берегах!
                Однажды, мне тогда было всего лет пять, подружки взяли Клару кататься на лодке, и я, видимо, тоже напросилась. Помню, как сбросили меня с лодки с озорным хохотом -- "плыви!", от ужаса я заорала, нахлебалась воды, изо всей силы била руками и ногами об огромные водяные потоки; и вдруг пришло ощущение родства с водой, её удивительной ласки, она обнимала меня, держала на своих ладонях бережно и нежно. С тех пор я реки не боялась и полюбила её на всю жизнь, сразу же научившись плавать.
                На берегу реки стояла красивая дача, и название её было соответствующее -- Красотка. Говорили, что она была построена ещё до революции и принадлежала какой-то богатой купчихе. На этой даче каждое лето отдыхали пионеры из "Города" (мы-то жили на окраине, почти в деревне). Каждый день пионеры под барабанный бой и звуки горна шли строем в лес мимо нашей ограды. Помню, как мы, ребятишки всего околотка, бросались к оградам или воротам, висли на них, с завистью глядели на марширующих ребят в красных галстуках. Те из нас, что были постарше и посмелее, кричали вслед отряду: "Пионеры юные, головы чугунные! Сами оловянные, черти окаянные!" И озорно смеялись, гоготали, кривлялись, показывали фиги, бросали камешки. Иногда пионеры пели: "...Из сотен тысяч батарей за слёзы наших матерей, за нашу Родину -- огонь, огонь!.." Я бежала к нашей избе с диким криком "Огонь! Огонь!", мне казалось, что всё вокруг горит, рушится, и я тоже горю.
                Слово "огонь" с некоторых пор стало вызывать у меня жуткую реакцию страха и отчаянного ужаса. А началось это с того, что однажды мы с соседской девчонкой Муськой (она была на два года старше меня) сидели на корточках у летней печки в нашем огороде, бросали в топку сухие сосновые веточки и с интересом наблюдали, как огонь моментально сжирает их. Тихонько болтая, мы о чём-то поспорили. Никто уступать не хотел. И вдруг Муська схватила ветку покрупнее, сунула на миг в топку, та загорелась, и Муська поднесла её к моему сарафанчику из мешковины. Я помню лишь, как с криком вбежала в распахнутую дверь нашей избы, где за столом сидело очень много людей после какой-то общей работы (так называемая "помочь", когда соседи собирались все вместе и выполняли разом какую-то трудную работу, а потом хозяева их угощали)...
                Что было со мной дальше, я не помню. Знаю, по рассказам мамы, что она меня потом "отливала от испуга": над моей головой выливала растопленный воск в чашку, наполненную водой, и шептала соответствующую молитву. Но оправилась от испуга я не скоро. Хорошо помню, что страшно было ложиться спать: стоило закрыть глаза, как виделась то огромная раскалённая лампа, готовая разорваться перед моим лицом и обжечь, то большой и жаркий костёр, на котором готовится сжечь меня огромная толпа, собравшаяся на обширной базарной площади. И я, вскакивая с постели, металась и кричала от ужаса: "Огонь! Огонь!.." Мама с трудом успокаивала меня.