Стихи разных лет

 

 


                ВЛАДИМИР  ДЕМУРИН



               
                СТИХОТВОРЕНИЯ
                РАЗНЫХ
                ЛЕТ.

 





Владимир Никифорович Ульянов родился в 1954 году в Оренбурге (одиннадцатый ребёнок в семье и первый мальчик). Литературное имя - фамилия деда со стороны матери, репрессированного в 1942 году, актёра, игравшего в театрах Оренбурга, Харбина (Китай), Москвы… Окончил Высшие литературные курсы. Первые публикации состоялись в начале 70-х.  Живёт в Санкт-Петербурге.               

         

                НА  СОЛНЦЕПЁКЕ

Течёт, течёт ручей сквозь скомканные пальцы.
Песок – она, песок – вся женская любовь!
И сблизишься на миг, чтоб навсегда расстаться,
Чтоб будничный свой век – стихами портить кровь!
Вокруг речных стремнин, так полупьяны травы.
И носятся стрижи над тёплым островком.
Сияют небеса вершиной златоглавой.
Взволнованы кусты весёлым ветерком.
Играет юный лист на чистом солнцепёке.
И влажен у реки полдневный, лёгкий зной.
В такой небесный час – философы и Боги,
Кто мысленно, кто въявь летают над землёй.
А я – простой поэт, лежу в глуши приречной,
Слегка душою гол и даже телом – наг,
И отгоняю мысль о жизни быстротечной,
Отогреваясь тут от вечных передряг.
Течёт, течёт ручей сквозь скомканные пальцы.
Песок – она, песок – вся женская любовь!
И сблизишься на миг, чтоб навсегда расстаться,
Чтоб будничный свой век, – стихами портить кровь!


*          *           *

Купи цветок. Поставь на подоконник.
Какой ты на Парнасе командарм!?
Ты, в девках, засидевшийся полковник,
Адам.
Среди партнёрш случайных и стаканов,
Какой московский, пустоцветный год,
Тебя терзает в ночь спецназ туманов
И чёрные береты непогод.
Ты ни фига, приятель, не имеешь.
И Яузе чужой ты, и Неве…
А женщина, которой ты болеешь,
Бежит по замороженной Москве.
И у неё семейные заботы,
Ещё твои заботы, стало быть…
Она садить умеет огороды
И может быть стихи твои любить.
Идти, брести на красные поляны.
(Шуршит, как мышь осенняя душа…)
А осень, Ева, - грустные обманы…
Но осень! так в полянах хороша!
Роняет в грязь простое семя донник,
И воздух, как креплёное вино…
Купи цветок. Поставь на подоконник.
Герань ли, орхидею, всё равно.

 

          *             *             *


Грустный новый год?.. Да нет, пожалуй!
Напасти бы если, не напасть!
Ты моими чувствами не балуй,
Я и сам разбаловался всласть.

На руках лесов пустые трефы
И заката глупая черва…
Никогда я в жизни так не дрейфил,
Не терял красивые слова.

Ты ль сидишь со мной  на мёрзлых ветках
Яркой сойкой?  Я ль гнездо тут свил?
Ты давно уже не малолетка
Да и я, увы, не педофил.

Ты женой казаться стала тоже
Птица-непоседа для меня.
На исходе ты ещё дороже
Зимнего, болезненного дня.

В облаке заснеженных акаций
Мне блеснуть костром, а не согреть.
Обнимаясь, не наобниматься.
И не насмотревшись, всё смотреть.

 
          *            *            *


На бараке написано слово – дурак.
Нацарапано не тобой.
И цветёт огнями в ночи барак
Над твоей ещё детской судьбой.
Что за надпись дурацкая – сущий вздор.
Ныне пишут – поссышь кипятком!
Жил поэт. И не был он – бродяга и вор,
Не был хакером и быком!
И не может прибежать к твоему порогу,
На этаж подняться и постучать.
Но хотел осеннюю дорогу
С лифтом засранным обвенчать.
И как подобает мифическому Ивану,
Опускаясь на самое дно,
Он двух женщин, как туалет и ванну
Пытался совместить в одно…
Но остался до сих пор, за тем косогором,
На осенней дороге –  дурак дураком –
Но никогда он не был бродягой и вором,
Хакером и быком…

 
          *             *              *


Осень. Двое. Розы в вазе. Ужин при свечах.
Ожиданий, расставаний – светлая печаль.
Так хорошими стихами всё озарено.
Но любовь его – не пламя, светлое вино.
В том вине одни лишь грёзы, а не злой накал.
Ну, зачем он эти слёзы, как вино алкал?
Ну, зачем он в этот вечер светлых роз купил?
Ну, зачем он в этот вечер так её любил?
Но она хотела, плакать, – не любя его…
А была такая слякоть в мире без того.
 
       *          *           *


Так грустно. И жил не бесстыжим
Для женских, задумчивых глаз.
Лет в сорок на мерине рыжем
Скакал по холмам в первый раз.

Россия, как ты одинока
В своём запустенье полей.
Забытая Богом дорога, –
Забытого Богом, жалей...

Холмы и низины приветил.
Такая была тишина.
А женщины так и не встретил,
Не ходит на воле она.

 
     *             *             *


Нежность – это белые черёмухи
С веткой наклоненной в палисад.
Сердца незатейливые промахи.
Тихие цветущие черёмухи…
Трепет – это яблоневый сад.
Яблонный… Среди земли не вскопанной,
Цветника, который ещё спит,
Над гаданьем и над гороскопами, –
Словно жаворонок зазвенит.
А тревога – кисть сирени хмурая,
Колокол холодного огня.
Парки забелели вдруг скульптурами,
Засмеялось гадкими Амурами,
Зашепталось на исходе дня.
А безумье, то дурная жимолость.
Побежишь куда-нибудь скорей.
Словно в доме кошка запаршивила...
Зацвела в лесу дурная жимолость.
В окнах отблеск красных фонарей.
И когда затянется мгновение,
Виден лес уже полунагим,
А раздумье кажется благим, –
Озаряет тихое забвение
Роза в цветнике и георгин.



             *             *             *


Ты меня не люби. На дорогах моих не ходи запустевших,
Станет грустно тебе среди рощиц уже облетевших.
Растревожит листва. Будет нежно шептать под ногами,
(извини, извини) – жизнь его не измерить шагами.
И меня не жалей. Очень много могил за спиною.
Мне бы их навестить и поведать, что сталось со мною.
Посидеть бы на лавке, лицо, забирая в ладони,
Слыша, – вот на полыни идут осторожные кони.
За погасшей рекою шумливая скачет сорока.
Где сорока стрекочет, – очередная дорога.
Я умершим пожалуюсь, что до сих пор безутешный,
Что при грусти своей я остался весёлый и нежный.
Сгнили старые сети, свисают клоком паутины.
Безотрадней, увы, и безрадостней нету картины.
И ковыль отдымил. И скрутило корявые травы.
Прокатило их ветром и сбросило у переправы.
Там, у берега столько их в зябкой  воде затонуло.
Даже рыбки пугливой на глади речной не всплеснуло.
А сорока стрекочет. Пустынная вьётся дорога…
Не люби, не жалей! мне, родная, – и так одиноко.



         *              *              *

В этом поле она да я, я да мёрзлая колея.
Да осенней полыни хруст,
Да единственный в поле куст.
Как тот куст на сто вёрст один,
Сам себе я тут – господин!
Пил я водку да песни выл
И умерший топтал ковыль.
Пил да пел я тут, пил да пел…
В первом, в общем-то, преуспел.
И истоптана вся верста
Вкруг единственного куста.
И по мёрзлой потом колее
Я, палимый, бежал к струе.
Но хрустела, как пыль куга.
Костенела, как кость река.
Грыз её я там и твердил:
Был ли я себе господин!
Ни мертва, ни жива вода…
Грустно это всё, господа…



       *              *              *

Ты – берёзка осенняя, гибкая
С чёлкой рыжею на глазах.
И зрачок твой весёлой рыбкою
Нежно спрячется в волосах.
А глаза твои вдруг залетают
И раскосость их озарит.
- Так глаза у меня мечтают, -
Тихо женщина говорит…

… Я ведь тоже большой мечтатель,
В постсоветский, зловещий век.
Охмуритель и воздыхатель,
Просто любящий человек.
И не спрячешься за курятники,
И за мелкие этажи
Всё  столичные здесь урядники,
Обезьянники и  бомжи.
На московских, больших дорогах
Сорока её сороков,
Вор на воре сидит в берлогах,
Сплошь элитных особняков.
Но в расхожих её квартирках
И крысиных её тупиках,
Я, как Ленин хожу в ботинках
И, как Сталин хожу в сапогах.

 

       *             *             *


Я, увы, отлюбил. Мне уже стало лень притворяться.
И прохладное сердце ласкает прохладная мысль.
На твоих простынях будет легче теперь забавляться
Моя русская барышня иль заграничная мисс.
Но охапку цветов, то ль камелии, то ль гиацинты
Я рассыплю к ногам не скучливой подружки своей.
А красотка вздохнёт: «У меня целый вечер один ты…»
А красотке взгрустнётся:
«С другим отдохнуть бы скорей…»
Нашу  «любку-голубку» на площади кормит с ладони
У торговых палаток какой-то кавказец – изгой.
Наши «любки-голубки» стоят точно кони в попоне…
И наездник лошадку отыщет себе на Тверской.


        *           *            *

    1

Разнопёрая, ясная осень.
Улей рынка и соты домов.
Ещё вертятся жёлтые осы
На горе сырдарьинских сомов.

И с картошкой огромные фуры.
И кого-то уж гонят в зашей,
Среди рыночной архитектуры
Вымогательства и барышей.

А, прохожая, с внешностью броской,
В длинной юбке под чёрный жакет,
С ярко-рыжей, воздушной причёской,
Мне подарит улыбку в ответ.

Приходите ко мне на свиданье,
Среди первых и нежных порош –
Эта девочка с именем – Тайна, –
Эта женщина с отчеством – Ложь!
 
         2

Осень ясные пёрышки чистит,
У московских, старинных ворот.
В колдовство кто-то из дому выйдет.
Кто-то с улицы в сказку войдёт.

Тяжелит золотое мгновенье
Ободок дорогого кольца.
То ли нежности прикосновенье,
То ли лапает скука сердца?

А, прохожая, с внешностью броской,
В длинной юбке под чёрный жакет,
С ярко-рыжей, воздушной причёской,
Мне подарит улыбку в ответ.

Приходите ко мне на свиданье,
Среди первых и нежных порош, –
Эта девочка с именем – Тайна, –
Эта женщина с отчеством – Ложь!
               

        *                *                *


Розовым кустом не быть шиповнику,
Хоть полезен, колок и тоже цветёт.
Маленькая, беги к своему любовнику,
Пока он ещё тебя ждёт.

Он полёживает у своей дорожки,
На зелёной травке, созерцая путь…
Заголи повыше быстрые ножки,
Обнажи пониже горячую грудь.

Торопись, спеши…  Пока ещё лето!
Как к наливочке, к нему, приложись!
Нахлобучь на грустную душу поэта, –
Яркую обложку с названием – Жизнь.

         *         *          *


А мы и впрямь не хотели
Лежать с тобой в одной постели.
Я мечтал о стихах, и чтоб душа разожглась…
А ты хотела узнать,
Как будет тело желать?
Как станешь ты изменять?..
Но не отдалась!

И эту горькую связь,
Мы не затопчем в грязь.
Ты вспомнишь обо мне,
В те пять минут,
На смятой простыне,
Когда тебя берут…


      *           *           *

Налила вина чужая жена.
В чужом цветнике слеза на цветке.
Слеза – не роса. Роса – не слеза…
Не глядит в глаза. Глядит за леса.

В речной стороне – волна на волне.
Не моя княжна. Не со мной нежна.


         *            *            *


Если есть старый овраг должен быть старый дом.
И за тихой оградой черёмуха,
как луна за бортом.
А в овраге, – кочки всё да коряги,
да пугливые раки средь коряг.

А в саду вольготно цветам,
в цветнике тюльпан и пеон.
И тюльпан самым первым из них открывает бутон.
Там и пчёлы и осы.
Там и росы и слёзы
и авитаминозы.
Всё там.

Там и женщина есть, да-да!
И малыш её мамой зовёт.
Да и муж не объелся груш, всё живёт и живёт.
И на дымном рассвете
ставит длинные сети.
Но о чём знает ветер,
о том знает вода.

В небесах там Изида –луна,
а на кочке греется Пан,
на серебряной кочке кичится – пан иль пропал.
В полнолунье черёмух,
среди старых знакомых, –
ай да Пан я - не промах...
Полночь... Свет из окна.
               
            К   ДРУГУ
 
                П. Ключникову.

День и ясный в лесу, и осенний.
В колее отстоялась вода.
Хмель шершавою жёлтою пеной
С голубого свисает куста.
Вянет жимолость, сыплет листами.
Как тонка паутинка ветвей!
За печальными вижу кустами
Череду молодых тополей.
Кроны шумны, тела белоствольны.
Жёстче только стал шорох в лесу.
Сыроежка-рядошница вольно
Расселила семейство внизу.
И река под обрывом колышет
Тень текучих несуетных вод.
Тут мой друг одиночества ищет –
Вон зелёная лодка плывёт.

               
         УТРО  НА  БЕРЕГУ  УРАЛА

Мерклое, позднее утро.
В пойме туманной свежо.
Тополь стоит златокудро,
Вот, за стожками ещё…

Скучную вижу сороку.
Ждёт горемыка тепло
И не глядит на дорогу,
Свесив сырое крыло.

Старицы пусты затоны.
Лишь на полях, в стороне,
Фыркают рыжие кони,
Редко склоняясь к стерне.

Берег поросший кустами.
Взялись кусты огоньком.
Красен шиповник плодами,
Бледен последним цветком.
               
        *            *            *

На уречье луга скосили.
По  уречью коней пустили.
Блещут кони лиловым телом
Между ближней и дальней степью.
На ногах у коней оковы.
Не уйдут по речью кони.
Солнце мерклое село в поле.
Были кони и нету боле.
Только запах ночных растений
Между ближней и дальней степью.
Брань погонщика тьму ворохнет.
Эхом ночь за рекою охнет.
Эхо-хо… А потом молчанье.
И ни топота, и ни ржанья.


      *            *            *

Течёт по берёзам листва.
Всё тише, всё медленней струи.
Шуршит, засыпая, трава,
И мечется, ветер тоскуя.

И плачут, и плачут леса
Листвою на поле нагое.
И только одни небеса
Полны неземного покоя.


           ЗНАК

И, верно, есть небесный знак:
Вдруг высветлился березняк,
И даль в него вошла, и ширь,
И ветер вольно закружил.

Дурман и аромат сошли,
И небом пахнет у земли.

     *             *             *

Это поздне-осеннее небо,
Голубая заклёкшая мгла,
Под которой маячит нелепо
На закорках плотины ветла.

Для чего она ветви растила?
Для чего она лист отрясла?
Для чего эта вечная сила
Оставляет поля без тепла?

Под ветлою, в рябую водицу
Только ветер, как в думы, глядит,
Да с вершины озябшая птица,
Не умея заплакать, кричит.

Что ей, что зачерствевшие своды?
Ну, какая ей тут благодать?
Есть, наверно, большая свобода,
Чтоб, родившись здесь, не улетать,

Отразиться в тускнеющих водах,
Кратким летом потомство поднять…
И однажды в молоденьких вётлах
Перья сизые растерять.



      *             *             *
 
Не плачу над тем, что не молод.
Шевелится рядом река.
И светлые воды, как холод,
Ласкают твои берега.

По ним и пустынно, и ржаво,
И полно предзимних примет.
Царит над осенней державой
Последний, пронзительный свет.

Как много холодного солнца
И в воздухе, и у земли,
Но в пойме промёрзли болотца
И чёрные тени легли.

А в поле, от края до края,
Такая усталость и грусть,
Что сердцем уже понимаю –
Быть снегу, родимая Русь.

Скрыть линии береговые,
Скрыть белым твоё и моё.
А в поле, где мама, впервые,
Прижаться к могиле её.



        *            *            *

И ночь, и глушь, и время ледостава.
В тумане задыхается река.
И на воде лениво и шершаво
Скребётся о закраины шуга.

На берегу, как на другой планете,
На самой лучшей из других планет,
Уж брезжит свет, почти как на рассвете,
Холодный, зимний, ниоткуда свет.

И не мешают дальние деревья.
И всё видать в любой конец страны,
Где на большие грустные деревни
Снижаются созвездия и сны.

Вокруг лежит огромная Россия,
Всё так же непонятна и тиха.
И чёрным дымом – белая осина.
И белым дымом – чёрная ольха.


      *            *            *

Поле холодное. Тропка вилючая.
Словно дыханье, холмы.
Вечные-вечные, лучшие-лучшие
Русские виды зимы.
В небе остуженном – бархотно-белые,
Медленные облака.
Что же ты пишешь рукой оробелою
Грустные строчки стиха?
Может, ночей напугали приливы,
Встреча с погибшим грачом,
Оторопь вдруг обесслёзившей ивы
Над замёрзшим ручьём?..


        *           *            *
 
Пустые ветви. Брошенные гнёзда.
Унылый, зимний, окаянный вид.
Но, кажется, вот-вот грачи вернутся,
Листва проклюнет, роща зашумит.
И оживит весёлое соседство
Скупую синь, теперь, куда ни глянь,
Просторную и снежную до скуки…
Но русская погодка, право, дрянь!
Уж, Бог весть, что несёт над полем ветер.
Кишит и пухнет снегом небосвод.
И ходит роща чёрною водою.
И не понять, засыплет иль зальёт?!

       *            *            *

Вороны дерутся в сугробе морозном.
Какое зимою воронам житьё?!
И скачут, и с криком сшибаются грозным.
Наверное, греется так вороньё.
И мы этот холод, бывает, ругаем,
И не изменяем просторам своим.
Озябнув, как птицы, друг друга толкаем
И вкусно в лицо: –  Ну, держись! – говорим. 

               
          *           *            *

В этом мире, под окном, через пустошь –
тропы,
И проколоты быльём грязные сугробы.
И жилищ ночной мирок, чёрных клёнов прутья,
И трущобный холодок темноты, безлюдья.
Всё ползёт, ползёт с бугров до степной
низины,
Всё увито меж столбов серой паутиной
И стоит из года в год, втиснуто в заплоты,
Как чудовищный оплот нашей несвободы.
В перекрестии дорог ледяных и зольных
Тускло светит огонёк меж заборов сонных.
И в ночи под ним видна в колее проулка
Неуместная одна детская фигурка:
Едет, катится с горы в пепельные краски,
Снова тянет на бугры за собой салазки.


     *               *                *

               Г.Хомутову.

Таки серые поля.
И снегопад… И не белеет…
Показывается земля
И углями в проталах тлеет.

И ветер сбросить норовит,
Раскачивая ивы крону,
Хранящую нахальный вид,
Но очень хмурую ворону,

Что пляшет, голову нагнув,
Глядит на ветер исподлобья.
И целится настырный клюв
В летящие сырые хлопья.


      *            *            *

Что за край?! И весною и осенью –
Грязь да ветер, да стылый простор,
И останки засохшей амброзии
Заслоняют тропу на бугор.

А с бугра – то же всполье с просёлками
Да всё те же бродяги-дожди.
И посадки зелёными ёлками
Не спасают от боли в груди.

А с бугра – те же сёла, накрытые
Бесприютной и плачущей мглой.
Те же сёла.., да поле размытое,
Что зовётся родною землёй.

Ах, как птицы торопятся, маются,
Как мучительно тянутся в дождь.
Значит, самое время расплакаться,
Вот стою я и плачу. И что ж…

          ЭТЮД

Всё в глазках от весенней влаги.
Стыло-жёлтая гладь прудов.
И лежат в прудах, как коряги,
Отраженья сырых кустов.

Очертания так небесны
В этой жирно-тяжёлой воде:
Пробудившегося чернолесья,
Галки, рыскающей в борозде.

И на первой обсохшей кочке,
Обогретой лучом уже,
Красноватые нити росточков,
Будто розовый свет в душе.


            СОЛОВЕЙ

И мучил он, мучил и вечным и главным
За нежной завесой листвы и ветвей.
Душа изумилась так грустно, так славно…
И пел соловей.

В аллеях у хмурых бестрепетных ёлок,
На сизых зонтах, и правей, и левей,
Светились младенчески лапки иголок…
И пел соловей.

Вдали, в небесах, по холмам грохотало.
И там, над коврами зелёных полей,
Недлинно и кратко по-майски блистало…
И пел соловей.

В саду, меж старинных задумчивых зданий,
В божественной силе природы своей,
Пел слёзы любви он, пел иго страданий, –
Земной соловей.
 
     *            *             *

Жестокое сердце – весёлое сердце.
Как грустно такое любить.
И тянет, и тянет согреться, согреться,
Да только не хочется пить.

А там, за дождём, за околицей клёны
Бог весть как уныло торчат.
И тощие мокрые злые вороны
Всё утро кричат и кричат.

Как страшно-весенне в округе… Ну, хочешь,
Тебя я приду поддержать?
Вот-вот отхохочешь, вот-вот отхохочешь
И слёз не сумеешь сдержать.


         ПРИЗНАНИЕ

Белые руки, милый твои.
Алые губы, милый твои.
Чёрные пряди, милый, твои.
Только, любимый, Не оробей.

Белые руки расслабят
Алые губы откроют себя.
Чёрные пряди рассыпят себя,
Только, любимый, обмани.

Белые руки станут грубей.
Алые губы станут бледней,
Чёрные пряди станут прямей,
Если, любимый, не будет тебя.

        СТЕПНОЕ

В чашке озера степного
Два глотка водицы тёплой,
Три цветка кубышки жёлтой,
Да метёлка камыша.
Одинокая ракита
Каждой веточкой слезится,
А над ней в зените знойном
Жавороночек звенит.
Пахнет колосом нагретым,
Потревоженною пылью,
Жаром, вялою осокой,
Степью около воды.


     *            *            *

Пройду косогором до тихого плёса, -
Уж дремлет крестьянский ваш дом, -
Туда, где светлеет рябая берёза
Над тихим полночным прудом.

В плетнях и заплотах собака охрипло
Проводит меня в темноте.
По грудь забреду и плеснусь, точно рыба,
В просторной  мерклой воде.

И вздрагивать будет звезда в тиховодье,
И перепел в поле двоить,
И по-над водой от берёзовой плоти
Свет белый таинственно плыть.


     *            *             *

Люблю полевою дорогой
К Уралу идти с большака.
Ступать колеёй неширокой,
Под шагом пылящей слегка.
Всё вроде бы ровно и прямо,
Но, глядь, огибаешь овраг,
Где старицы смирные ямы
В тени тальников и коряг.
Луг пойменный тщательно скошен,
Пустынен до самой реки.
И только внимательный коршун
Всё те же рисует круги.
Речные, старинные ивы.
Их влажный, белесый покров.
И тянутся глины обрыва,
Как стадо колхозных коров.
Дорога отмыта Уралом.
Где в воду глядят колеи,
Волнует и слева, и справа,
Теченье просторы свои.

      *            *            *

Они живут неподалёку
Слезит ракита в тишине.
И он попросит: - Ради Бога,
Приди, любимая, ко мне…

Она придёт и снимет муку,
И, утомлённая, уйдёт.
В последний миг перед разлукой
К груди со стоном припадёт.

Домой вернётся на рассвете,
Туда, в некрепкую семью.
Не спят и смотрят в окна дети
На мать поникшую свою.

А муж откроет в доме двери
И не прищурит робких глаз.
И, грешная, она поверит,
Что этот путь в последний раз.


    *            *            *

Годы, женщины и берёзы,
Подскажите, что там впереди:
Молодые и ломкие грозы,
Затяжные скупые дожди.

Но свистом летят недели,
Их всё хочется поторопить.
Смастерить что ли, в роще качели
Или тоже собаку купить?

Выйду вечером в белой рубашке,
(Мать, ты новую мне давай!).
Осыпаются в небе ромашки,
Лишь гадать на них успевай.

               

           СКУЧНО…

Скучно мне, черти, юность прошла!
Ночкой-вечёркой самая пытка.
Туфелькой цокнет живая душа
Да безнадёжно скрипнет калиткой.
Выйду за город в дикую ночь,
Там, где видна степь над рекою,
Перепел в стоны: «Поди прочь…»
Речка шепнёт: «Иди за водою…»
В древних обрывах плеск молодой.
Тёмные воды льются и льются.
Так постою… и пойду за водой,
Скучно пойду, чтоб не вернуться…
В свете фонарном, перед мостом,
Там, где тревога ходит седою,
Грех рыжеокий с жаждущим ртом
Губы свои студит водою.
– Чур меня, чур… бабий экстракт!..
Скучно мне: Бог сердце покинул…
Дьяволу душу, что ли в заклад?
Вечьмочке, что ль, пусть на погибель?
Не отпусти, жизнь, мне греха.
Прочь ухожу с этой оторвой…
В секторе частном крик петуха
Прямо с башкой кем-то оторван.
               

       ТОПОЛЬ  У  ДОРОГИ



Закат. Портьера. Жёлтое окно.
Свет над землёю теневой, остатний.
Вот-вот и станет в воздухе темно.
Исчезнет тополь сумрачный и статный.
В невидимых погаснет облаках
Звезда над домом тихо, одиноко.
И ветер ледяной дохнёт впотьмах.
И замерцает колеёй дорога.

Пора, пора!  Прошу тебя, прильни
Неверным, белым, как туманы телом.
Ещё так жадно хочется любви,
Уже так грустно в сердце оскуделом.
Отрава – жизнь! Всё будто не умрёшь.
Как вкусно пахнет хмурою полынью.
Всё будто бы, как в юности, идёшь
Дорогами, туманами и стынью…

Стоит над домом купол серых туч.
Ночь на исходе. Женщина уснула.
И телом кротким, как осенний луч,
Нежадно и негреюще прильнула.
Ей снится: тополь статный меж теней,
Она идёт по огороду с тяпкой,
И вечная дорога у сеней
Сквозит своею неуёмной тягой.
Здесь молодость хозяйка прожила.
Любила, но дорога уводила.
Дитя хотела, и не зачала.
Смирясь у дома тополь посадила.
Она сломала корку колеи,
Чтоб средь дорог его держали корни.
Куда-то птицы горестно текли.
Куда-то степью уносились кони.
Летели облака. Сменялись дни.
Мужчины приходили, уходили…
Лишь женщина и дерево – одни
Друг друга с той поры не подводили.
Спит женщина с улыбкой на устах.
А я уйду (она про это знает).
Лишь ветер ледяной дохнёт впотьмах,
И колеёй дорога замерцает.


         РОДНОЕ

На осенней, за городом, воле:
Виадук, автострада, откос,
Клин заглохшего мокрого поля,
Край посадки и старый погост.

И могилы крестами устали.
Но устали и сами места.
Здесь родное плугами вскромсали
И от жути ушли в города.

Проложили большие дороги
И куда-то спешат и спешат.
И летят колеями в тревоге,
Так летят, только шины шуршат.

За откосом осенние хляби.
И уже не понять с высоты,
То ли холмики, то ли ухабы,
То ль репьи это, то ли кресты?
               
             ЧУЖОЙ    СОН

Лавка да печь, да за окном дерево мокнет.
Где ни присядешь – всё-то с угла Боженька
смотрит.
То потемнеет, то прояснеет… А за порогом
Туча за тучей вяжет снопы в поле широком.
Жёлто блестит путь за селом. Поле дымится.
Скрипы подвод. Первым идёт старый возница.
– Чу, басурман, а зашибёт?.. – сгонит
с угора,
Кашлянет и – мало ль ещё бабе-то горя? –
Печь высока. Лавка длинна, носит, качает.
Мать, растолкав, что-то суёт, плачет,
серчает.
Боженька смотрит даже сквозь сон, даже
сквозь тени.
Мать в забытьи между двух зорь всё
трудоденит.

               

              РОССИЯ

Пейзажи бледные последних дней предзимних.
Бесптичье и уныние полей.
Всё это – утомлённая Россия,
В осенней отчуждённости своей.
Уже дымками закурились избы.
И запустенье в шатких городьбах.
И заморозок на заре капризно
Ершистый иней выстелил в лугах.
Лес небогатый стал ещё беднее.
Тут тишина холодная сквозит.
И старый тополь веткою пред нею,
То скрипнет, то беззвучно задрожит.
Вот поле, где кончается осинник,
В бугристой и пустынной наготе, –
Оно вчера хлеба отколосило
И иней положило в борозде,
Подставило под белую порошу
Безмолвную, измученную грудь…
И снег идёт. Снег сыплется… О Боже,
Да было ли вот так когда-нибудь!
               
     *            *            *

Мне всё труднее жить. Какой-то страх
                гнетущий,
И, кажется, томят такие пустяки.
Отвлечься бы от дум: – Родимая, послушай,
Так ветрено в полях. И не идут стихи.
Так нежно-розов вяз и так сорит листами,
А этот – густо-жёлт. А в стороне ещё
Фонтан тугой листвы шумит над тополями,
И это для души, наверно, хорошо.
Скажи мне, почему, ну почему в восторге
Касаюсь я стены старинного жилья?!
И крепок красный бок, и целы водостоки,
И рядом не асфальт, а листья и земля.
Зачем ищу проспект? Зачем иду у бровки
И снова говорю с глубоким стариком?
Он каждый Божий день стоит у остановки,
А есть сноха и сын, и их высотный дом.
И ни кровинки нет в его лице землистом.
Кивнёшь ему, – начнёт он жадно взгляд ловить.
Он долгих сорок лет работал машинистом
И вот идёт сюда об этом говорить.
Родимая, зачем деревья, дом старинный
И этот человек сошлись в судьбе моей?
А вечер впереди какой-то очень длинный,
И холодом несёт с невидимых полей.


      *           *           *

А я теперь всё чаще, чаще
Воспоминанием живу.
А я теперь всё дальше, дальше
От тех мгновений наяву.
А я теперь всё глубже, глубже
Чужой бездушностью раним.
А я теперь всё лучше, лучше
Руковожу лицом своим.
А я теперь всё дольше, дольше
Себе друзей не нахожу.
А я теперь всё больше, больше
Приглядываясь, отхожу.
А я теперь всё лучше, лучше
Присматриваюсь к старикам.
Наверно, это всё присуще
Моим годам.

               

      *           *           *

Прощай, прощай! Оборваны свиданья,
А всё глаза во след тебе глядят.
Уже не петь, а жить воспоминаньем,
Не возвращая ничего назад.

А гривы рощ так огненны, так жёлты,
И шорох, шелест, лепетанье, стон…
Как будто недосказанное что-то
Ещё во мне, ещё со всех сторон.


     *            *            *

Только астры в вечернем саду.
В переулке и в поле – всё астры.
И куда ни взгляну, – на виду
Бесконечно белеют пространства.

И закрылись от звёзд небеса.
Но в недвижной густеющей теми,
Как слезой, затуманят глаза
Облаков слишком летние тени.

И не спит, и томится душа
Под тяжёлой и тёплой одеждой.
И, как сон, ты всегда хороша,
Моя маленькая надежда:

На житейскую радость в дому,
В вазе сладко-молочные астры…
И отступят, отступят во тьму
Холодящие сердце пространства.

               

    *           *           *

Даль золотая, туманная.
Сад в голубой немоте.
Где ж ты, моя нежеланная
И не любимая, где?

Дума моя, неразумная,
Что не появишься вновь?
Радость моя небезумная,
Нероковая любовь!


       ПОЗДНИЕ   ЦВЕТЫ

Только зори забудут друг друга,
И уже загрустишь без цветов,
Расцветают последние астры
В запустенье прохладном садов.

Белопенные поздние астры,
Будто зрелости нашей венец.
Не спеши, это очень опасно
Для ещё неостывших сердец.

Вот качнуло тебя от испуга!
Это опоропь перед СУДЬБОЙ.
Расцветают осенние астры
Перед всеми и… перед тобой.

И цветут безоглядно и властно…
Не печалься и не суесловь.
Белопенные поздние астры,
Как последняя в жизни любовь.
               

    *           *           *

Люблю печальный час уральских рощ осенних,
Когда уж листобой угомонит леса
И сильно отдождит. И капли на растеньях,
И в воздухе дурман от мокрого листа.
Люблю тогда бродить, отдавшись ясным мыслям,
При встрече покурить неспешно с грибником
И выйти вместе с ним к очистившимся высям,
И вдруг прочесть стихи, как будто век знаком.

    *           *           *

    1
 
Я вчера был уверен –
Это тополь,
А это осина,
Это – заросли клёна,
Аллейка молоденьких лип.
А сегодня спросите,
Скажу: – Это просто деревья.
Остальное припало
К холодному боку земли.


       2
 
Мы стали другими, совсем, в самом деле,
И листья с деревьев как раз полетели…
С берёз и черёмух, акаций и клёнов…
Мне в общем-то жалко сегодня влюблённых.
И в общем-то больно… О, Господи правый,
Антонов огонь пожирает державу,
Погасли идеи, смердят мавзолеи…
И времени нету пройти по аллее.
И Русь, с площадей до окольных тропинок
Вся корчится, гнётся, корячится в рынок.
Недавнее – страшно. Грядущее – мутно.
А листья с деревьев летели всё утро:
С дубов и терновника, ив, краснотала.
И рядом с листвою любовь пропадала, –
И в ночь мы в холодные ляжем постели,
Наверное, этого мы не хотели…
А лист всё летел и летел на поляны,
Всё ниже и ниже, и всё безымянней.

                *          *           *

              Вот и двинулась осень по широкому долу любви,
              Голубые от стужи, как градины падают листья,
              Что-то птицы шумят? Ах, да это шумят воробьи,
              Воробьи да вороны… Какие знакомые лица!

              А за лесом поля… Терпеливый и горестный лик,
              Здесь осеннее солнце катает холодное пламя,
              Этот клик косогора мне лезвием в сердце
                проник, –
              На одном из пустынных погостов покоится мама.

              Пью и плачу, прости! Я себя помяну молодым,
              Молодым и красивым и даже слегка облетевшим,
              По дорогам простым, по зелёным, рыжелым,
                седым,
              По весёлым и шумным, и вовсе уже опустевшим.

 
 

                ЯСНОСТЬ

       Когда смотрели в небеса ещё открытые озёра
       И их холодная слеза швырялась ветром на угоры,
       Покойно было средь рябин предзимних
                и кровоточащих,
       У остывающих глубин и рек, лишь тень свою    
                влачащих.      
       Так ясен был холодный день на тёмных лентах переката.
       Безмолвно!.. Даже свиристель запропастился вдруг 
                куда-то.
       И мне хотелось говорить вот так же ясно, как природа,
       Когда печаль уже не скрыть, как дно реки открыли воды.
       И так же на верхах застыть, на бледном в листьях    
                косогоре,
       И находиться там, и быть с природой в братском    
                разговоре.
       Глядеть, как старый-старый путь упал в лощину
                кривобоко,
       Что через холм, как через грудь родной земли легла   
                дорога.
       И не пылит осенний сор, лишь рвётся вихрь захолодавший
       О куст взлохмаченных озёр, в слезах, как путник
                заплутавший.

           СНЕГОПАД

Мне нравится глубокий  снегопад,
Особенно, в лесу и над рекою.
Мир как-то дружелюбно конопат
И всё готово к зимнему покою.

И черноту снежок припорошил.
И взор привык. И переход нерезок.
Зайчишка след весёлый проложил
И в поле, и в осиновый подлесок.

Снег валится обилен и лохмат,
Неся всему томительную негу
И свежести редчайший аромат,
Доступный небесам и человеку.

И в шапки одеваются кусты.
Сугробами – поляны и дорога,
И дальний берег, и речные льды…
И празднично душе, но одиноко.


     СОШЕСТВИЕ    ЗИМЫ

Кусты белы. Лежит дорога
Ещё без нового пути.
И как-то вдумчиво и строго
По ней приходится идти.

Зима сошла к нам в день субботний.
Закрылись плотно небеса.
Посыпал снег сухой, холодный
И на поля, и на леса.

Посыпал сразу повсеместно,
Так ею был простор накрыт.
И в день седьмой – пейзаж окрестный
Обрёл спокойный, зимний вид.

В ночь запылали с небосвода
Огни густых, холодных звёзд.
Тогда отяжелели воды.
И блеск померк. И лёд намёрз.

Вот так она сошла и встала,
Большая, русская зима.
Не суетилась. Не мешала.
И все закрыла закрома.
 
 

     *           *           *

Зимний лес, ночной и запустелый.
Ни листвы, ни шорохов, ни трав…
Понизу он – суховато белый,
Поверху – размывчато коряв.

И ни звёзд, ни птиц, ни дуновений…
Воздух застоялся, как вода.
Не втекает ручеёк мгновений
И не вытекает никуда.

Там, вверху, в немых и неподвижных,
Бледных и холодных небесах,
Цвет роняют ледяные вишни.
Он летит и гаснет на кустах.

Потому о вечности, о воле
Сердце снова благодарно лжёт.
Но в лесу, и дальше.., в чистом поле,
Взгляд другого взгляда не найдёт.

Далеко пустынная дорога
Грустно и безжизненно светла.
И во мгле – «пустыня внемлет Богу…»
Лес стоит и дума тяжела.


    МАЛОЕ  СО  МНОЙ

Я вышел. Холодные звёзды
Зияли в пустыне ночной.
Лежали холодные вёрсты.
Мечтать о большом было поздно,
Но малое было со мной.

А жизнь хороша да полога.
Везде за порогом – дорога,
Но, помнится, – блеск в берегах…
Как требовал я: – На дорогу!..
Как там засыпал на руках.

И мать молода-молодою,
Качала меня над водою,
Над бледной рекой в тальниках,
Касалась прохладной ладонью,
На тихих качая руках.

Носила, то вправо, то влево –
По краю лесного крыла.
Зимой там рябина алела.
Заря ледяная горела…
Черёмуха, помню, цвела…


   МГЛИСТАЯ  РАВНИНА

Мглистая равнина
Облик вековой.
Промелькнёт машина,
Санки, верховой.
Постоит и ляжет
Следом пыль иль снег…
Даль сама покажет
Путнику ночлег.

Всё холмы да ёлки,
Да ночная жуть.
Путь, он в гору долгий,
Не короткий путь.
Сквозь гнилой овражек
Самый путь прямой.
Путь, тогда не тяжек,
Если он домой…

Ледяного крова
Тёмное окно.
Даже дух жилого
Здесь исчез давно.
Снегопад смелеет.
И сквозь толщу вёрст
Шапками белеет
На крестах погост.


      ХРАМОВЫЙ   СВЕТ

Господи, столько пространства,
Выси, покоя, красы,
Синего с золотом царства
Утренней, зимней Руси.

Белого с розовым поля,
Блеска в холодных снегах,
Милой, несуетной воли
В сонных ещё берегах.

Старая, долгая пойма.
Полки обрывов… Века…
Так не спеша и достойно
Путь выбирает река.

Так вырастают берёзы.
Зимняя роща, привет!
Славлю твой религиозный,
Кроткий и храмовый свет.

Чтобы с весельем и грустью
Жить на земле и любить,
Русь, может быть только Русью,
Только собой может быть!

        ДОМ   НА   БЕРЕГУ

Пурга, задув пути и тропы, улетела,
Открылся и остыл широкий небосклон.
Снег жёстко заскрипел и появились тени,
И лес очерчен остро, как стеклом.
И солнце в золотом холодном окруженье,
Упало, точно блик за белый горизонт.
Но свет ещё роил пчелиное движенье.
Но, угасая, пропадал и он.
Кричал в лесу козёл, разламывал сугробы,
Косулек приведя на сладкие кусты.
Вскипали лаем псы и кашляли от злобы,
Гремя цепями и ловя хвосты.
Дом жил на берегу, с набитой снегом крышей
И в два своих окна поглядывал вокруг.
Он берег сторожил. Он видел всё и слышал,
Хранил и помнил каждый звук.
Он слышал, как визжат наждачные откосы,
Знал крики воронья и свист высоких звёзд,
И потреск льдов речных, и мёрзлый сип
берёзы,
Как гость идёт, он знал, как подъезжает воз…
Была ещё пора – унынья, бездорожья…
Суровых холодов – еще была пора.
И лес вокруг него был хмур и приморожен.
И филины стонали до утра.

      КУЛИЧОК

Живёт на речке куличок
В болотистой кулижке,
Такой заядлый рыбачёк,
Как местные мальчишки.

И день-деньской он на ногах,
Всегда кулик в дороге,
И потому на берегах
Он самый быстроногий.

Бежит туда, бежит сюда,
Весёлый и счастливый.
Где есть кулижки и вода, –
Есть куличок крикливый.

И знает мальчик, и старик,
А куличок едва ли,
Что у кулижек – всяк кулик
Своё болото хвалит.


    ВОРОНА  И  КУЛИК

По речке носится кулик.
Поднял кулик истошный крик.
Опять кулик в обиде:
Ворона на раките.
Сидит ворона на суку,
Мотает нервы кулику,
Не хочется вороне
Считаться посторонней.
Уже рассержена сама.
Уже кричит: – Когда зима
И ледяные дали,
Мы вас тут не видали!
Одна ракита тут стоит.
Одна ворона тут сидит.
Ворона да ракита.
Одни мы – дураки-то!

      ЦАПЛИ

Вешние воды ослабли.
Солнце прогрело пески.
Серые, крупные цапли
Плачут опять у реки.

Тут, над тенистым затоном,
Там ли, на знойном песке –
Долгим и жалобным стоном
Встретят они на реке.

Зорко стоят меж растений
В летние ночи и дни,
Словно бы без потрясений
Жить не умеют они.

Господи, что им не спится,
Что им булгачиться в ночь?
Грустные, серые птицы
С криком потянутся прочь.

А зачастят только капли,
(Осень расплачется вдруг)
Снимутся серые цапли –
Плакать куда-то на юг.


         ВЯЗ

Живёт в лесу нескладный вяз,
Унылый, худоногий.
В сугроб по ветви он увяз,
Склоняясь над дорогой.
Совсем похож он на дрова,
Крестьяне свалят смело.
А на дрова за Покрова,
Попасть простое дело.
Но вот остался он живым,
Не угодил он в топку…
Иду – стоит! Кричу: – Стоим?
С таких дровишек толку?!
Исчез сугроб. Забыт тулуп.
И лес листву развесил.
И вяз-то, как толстовский дуб,
Кудряв собой и весел.
И вроде стал он долговяз,
И шумный, и нестрогий!
Листвой играет добрый вяз
Над милою дорогой.

      СУМЕРКИ

Сарайчик худой, как зарплата,
Стоит в запустенье двора.
В нём мыши исчезли куда-то
И кончатся скоро дрова.
Хозяин, легонько ступая,
Выходит сюда наблюдать,
Как в сумерки птица лесная
Под крышу летит ночевать.
Он видит холодное небо
И голые ветви вокруг.
И крошит горбушку он хлеба
На мельничный каменный круг.
Возьмёт у порога рессору,
Чтоб дверцу в сарай приоткрыть,
Помедлив ещё у забора,
На ферму идёт сторожить.
И просит тихонечко Бога,
Чтоб чуть задержалась зима…
А птице щебечется бойко,
С такими же, как и сама.


    МГНОВЕНИЯ  ЛЮБВИ


Славная штука, вглядеться
В святость лесов и полей,
Чтобы усталому сердцу
Стало чуть-чуть веселей.

Тут между полем и лесом,
Где ненавязчив покой,
Облако краем белесым
Встало как раз над рекой.

Тихо спокойное солнце
Скрылось за тёмным бугром.
Светятся в доме оконца.
Светит звезда над двором.

Всё это было и будет.
Только смотри и живи.
Кто твоё сердце осудит
В эти мгновенья любви.

   *           *           *

Этажи. Гаражи. Заборы.
Блики дальних усталых сёл.
В пустоте, где бугры да угоры,
В крупной вязке инея дол.
Первый холод рассыпан в синей
Чреполосице зимних мест.
Ночь и звёзды стоят над Россией,
Освещая её окрест.
Голый, крепкий желвак косогора
Под бескровной щербатой луной.
И железная плачет опора,
Раскорячась в ночи надо мной.
Льдяно, люто, почти окаянно
Скособочен сугробами лог.
Светит белая в липах поляна,
Бечевой подвязавшись дорог.
Сердцу сладко, – но стылый и грустный
В поле скомканном – чёрный лес.
И кочан коченеет капустный
В ледяных огородах небес.
Ночь подрезана финкой рассвета.
Пурпур дымный потёк на холмы.
И когда мне вдруг вспомнилось лето,
Заскрипели полозья зимы.
Хорошо в скособоченных долах
По дороге пустой идти.
Дали выблекшие. Рощи голы.
Крикнешь! Эха не наскрести!
Только прорвой воет опора,
Раскорячившись надо мной.
Только блещущий лик косогора
Окаянный и ледяной.
И луна кочаном капустным
Замерзает за гаражом…
Но как прежде в воздухе русском,
Материнским пахнет борщом.


   *           *           *

Глянул – женщина у остановки.
Заробел даже: «Господи, мать!..»
И в какой-то дешёвой обновке,
Вы к автобусу вышли встречать.

Тот же облик, подсушенный веком.
Волос, будто в белесой пыли.
Как вы это – живым человеком
На мои перепутья пришли?

Вас давно уже нету на свете.
Нету, мама… снесли на погост.
Рвёт покровы старушечьи ветер.
Ждёт кого-то мой пристальный гость.

И какая земная забота
Подняла Вас в холодную ширь?
Отрицает живая природа,
Чтобы мёртвый у дома кружил.

У меня всё – ни шатко, ни валко..,
Да, нормально, чего это я?
Как Вы без своего полушалка
На знобящих путях октября?

И пропала… И снова у бровки –
Никого, ничего не видать…
Я сегодня у остановки
Мельком видел умершую мать.


        БЛУДНЫЙ  СЫН

…И на красных печальных полянах,
В горьком воздухе старых лесов,
На каких встрепенёшься обманах,
Позабытых каких голосов?
Что ты вспомнишь, чтоб, тихо заплакав,
Поспешить в онемевший простор! –
Не осеннюю ж праздничность флагов,
Облетевшую на косогор?
Там погоста железный валежник
И коряги крестов в полумгле.
Там великий и горестный грешник
Греет кости в могильной земле…
Чем ты грезишь, мятежно плутая
В луговине, где блещёт река?..
Вечер. Стадо. Кобылка гнедая
Да каурый, да два пастушка…
Ты увидишь, ступая за стадом,
За медлительным красным ручьём,
Что тяжёлым и тёмным закатом
Отсекается даль за селом.
Померещится в грязно-багровом;
Отразится на пепле реки.
Трубы. Здания. Аэродромы.
Подворотни. Столбы. Тупики…
Где, как в спичечной, ветхой коробке,
Проживало с десяток семей.
Столько ж грядок вокруг. И по тропке
С них до общих дощатых сеней.
Дефицит на отцов был там стоек.
Весь Отечества неурожай!
Жил в соседях мужик-алкоголик,
Через губы лиловый лишай.
Ты любил там весенние вишни
Средь кудрявых клубничных борозд…
Полночь. Белая поросль до крыши.
Пламя острых и мертвенных звёзд…
В том краю тебя нету давненько.
Вырос, право, идёшь средь людей…
Города. Пустота. Деревеньки.
Плети шумных и тихих путей.
Мимо теснопустого кладбища,
Вдаль – российская вся неоглядь!
Сын не ходит сюда. Ветер свищет.
Спи спокойно умершая мать!..
…Он на рынках Москвы заблудился.
Он метлой свою долю метёт.
«Я на рынке, наверно, родился!..» –
Он подчас и такое плетёт.
Юной женщине яблоки носит,
Все её обнимая пути.
Он, бывает, напьётся и просит,
Даже требует: – Сына роди!..
Ах, чужая и нежная сила!
Так она от него далеко!
Чья-то юность теперь надкусила,
Будто яблоко, сердце его!
Знать, душа о другую споткнулась,
Только разум мертвецки заснул,
Темноокая странная юность,
Кто тут больше кого обманул?!
Он своё поколенье отринул.
Отстранился во тьме от всего.
Знает, что с ним, куда он загинул, –
Только бедное сердце его!
Он твердит терпеливому другу,
Терпеливому другу кричит,
Что ему нескончаемо туго…
То скандалит, то просто молчит…

– Ну зачем этой осенью мглистой,
Мне, дружище, вся правда твоя;
Мол, качну головой серебристой:
«Ах, гордячка, гордячка моя!»
Почему на сегодняшнем рынке,
Где последняя сохнет ольха,
Объявились с родимой глубинки
Два забытых, как степь, пастуха?
Почему, поступаясь грядущим,
На кавказцев сегодня «трубят»?
Для чего этим простеньким душам
Шприц Останкино или Арбат?
Мы тоску матерей позабыли.
Про отцов и кино не глядим.
Мы и денег-то не накопили
И живём-то; как будто гостим!
Что скажу я, назад возвратившись,
В разоренье родительских мест.
Суетливо там перекрестившись
На усталый, похиленный крест:
– Мама, мама, ты не виновата!..
Мама, мама, я не виноват!..
Ты меня зачала от солдата.
Он и после был просто солдат.
Столько их по дорогам победным
Проезжало родное село.
Столько их по окраинам бедным
И победным путём не пришло.
Он ходил воевать за Россию,
Он творил мировой передел.
Почему, победитель, на сына
Даже издали не поглядел?
Почему среди праздничных шуток,
При каких-нибудь новых гостях,
Выплывало словечко «ублюдок»
На соседских, лиловых губах?
Если умер, в семействе ль счастливом?
Где покоится в месте святом?
Под надгробием ли горделивым?
Под худым неизвестным крестом?
Всё померкло, покрылось забвеньем…
Спи спокойно, умершая мать!
Вы решили своим поколеньем,
Что нам это не надобно знать.
Пробежало озёрною рябью,
Пропылило, как стадо коров,
Полевой, отработанной зябью,
У далёких остыло дворов…
Что я вспомню в глухие морозы
Иль засвищут когда соловьи?
Только слёзы свои, только слёзы,
Только тихие слёзы твои…

…Но примнится рассвет и оградка,
Среди вишен барачный пролом.
Темноокая юность украдкой
Розоватым крутнёт подолом.
И расплещется резвое утро.
День грядущий, он близок и скор.
Там мне встретятся белые кудри
И зелёный с черниками взор.
И на ржавых, и ломких бурьянах
Моих поздних болезненных лет,
И на красных печальных полянах
Шевельнётся затерянный след.
Пусть лежит эта тёмная тайна
За обочиной старых дорог…
Не случайна ты, жизнь, не случайна!..
Мы пойдём на рыбалку, сынок!..


   *           *           *

Дальняя, дырявая
Ива на горе.
Белые да рябые
Куры на дворе.
А ещё поскрёбышек
Летнего тепла.
За стрехой – воробышек,
За избой – ветла…
Тихая и лёгкая
Радость на душе,
За ветлою – блёклая
Речка в камыше.
Сердцу одинаково
Мир любим и прост…
Рядом с речкой, на гору –
Большак да погост.


            ПУТЬ

Село – росло, росло в отчизне –
И застарело среди вёрст.
Стеснились вдоль погоста избы,
Потом и обняли погост.

Кустятся в простеньких оградках,
Где два креста уже, где три…
И как солдаты в плащ-палатках
Ушли в могилы пустыри.

И здесь чабрец взрастает жирно,
Паслён обильный да сирень…
И сдвинул след глухой машины
Могилы холмик набекрень.

Средь звёзд и пирамидок ржавых
Ещё ютится дух идей.
Но трудодень шагов державных
Уже прибрал стальных людей.

Окрест лежит полей забвенье.
И лишь гудит чужой большак,
Но суетное поколенье,
Не перейдёт уже на шаг.

И всё ж сквозь горестный кустарник,
В кладбищенской, лиловой мгле,
Увидит вдруг случайный странник
Тот путь тернистый на земле.
               
   *           *           *

На земле моей хмурой, холмистой
Буровые да пашни окрест.
Облаков наплывающих – мглистый
Путь в пространства неведомых мест.

Что я знаю? Что дни мои знают?
Что я вижу, как видел вчера?
Буровую таскают, таскают
По родимым холмам трактора.


Что я помню из жизни домашней?
Что я вижу опять со двора?
Тащут, тащут уставшую пашню
От холма до холма трактора.

Что мне снится? Что вечно знакомо?
Что привычно для взгляда окрест?
Вздох холмов. Даль от самого дома.
Буровые да пашни, да крест…

С далью этой ли, с Богом ли в споре,
Позабытой живыми уже,
Хмурый крест на пустом косогоре,
Нелюдимой, пропавшей душе.


       ЛИШНИЙ  ЧЕЛОВЕК

Ты здравствуешь, индустриальный век?!
Что города?! Ты наступил на пашни.
И вдаль идут, и гордо смотрят вверх
Подобия одной французской башни.

Давно ли здесь поющий ряд столбов
Брёл полем, как подвыпивший крестьянин.
Но стало тесно тут от городов
И в секции томится хуторянин.

И ненавистен кинофильм ему,
Ещё о незастроенной, тележной…
И прячет от семейства в полутьму
Холодную и едкую усмешку.

Он со значеньем хмыкнет там и тут,
Рассказывая всем о птицах вольных,
Что и они сегодня гнёзда вьют
В углах больших опор высоковольтных.

Он самый злой из нравственных калек.
Он счёт ведёт несчастьям на планете,
Всё потому, что лишний человек
На этом белом безнадёжном свете.


      МИР ЭТОТ КРОТКИЙ…

Летнего дождика мягкая проседь.
Стёжка в траве бечевой…
Сердце немногого ныне попросит,
Может совсем ничего.

Мир этот кроткий тут недалече –
Поле, овражек, мосток…
Смуглые родинки, бледные плечи,
Тихий берёзовый вздох.

Мир этот кроткий тут недалёко –
Несколько босых дорог…
А далеко ли, скажем, до Бога,
Знает о том только Бог.

Сладко-пустынно в солнечной роще…
Что ж ты?! Беги и играй!..
Сердце не плачет, сердце не ропщет.
Сердце заглянет за край.


       *          *          *

Милы мне на Руси – осенняя убогость
И долгий хмурый сон… Но сердцу веселей,
Когда среди пространств вдруг исчезает строгость,
И в речки, и в пруды ручьи бегут с полей.

Хмельной и дерзкий час – распутиц, половодий.
Могучая река несёт унылый хлам.
Как благостно потом в глуши лесных угодий.
Как зелено тогда полянам и полям.


        ДОРОГИ

  1

Не держи меня, ради Бога,
Лучше выгони, лучше вспыли…
Целый день за порогом дорога,
Как пьянчужка, валялась в пыли.

А потом поднялась на закате
И вилюшками в поле пошла…
Не жалей ты меня, Бога ради,
Лучше б сына себе родила.

А в степи по буграм краснобоко
И в низинах черно у осин.
Не винись предо мной, ради Бога,
Я и сам – из бугров и низин.

Да и ты в этой серой громаде
Лишь томишься да ищешь пути.
Бога ради, душа, Бога ради,
Не держу, не жалею.., прости.

   2

Дороги зовут в самом деле.
Они на Руси нелегки.
Какие по счёту надеты
На корни мои башмаки.

Дороги покоя не знают;
Всегда потревожена пыль,
Всегда облака проплывают
И клонится долу ковыль.

Пылят они в летние жары
И плачут в осенние дни.
Зачем ты меня задержала
У этой степной колеи?

Ты видишь, – обрушились птицы
За дальний степной горизонт.
А речка всё вьётся, струится…
Она непременно течёт.

Смотри, прохудилась «обутка»
И корни коснулись земли.
Какие бессчётные сутки
Пустынны дороги мои?

Ну ладно б ребёнку, случилось,
Меж нами с обочин бежать.
Но мы и любить разучились,
И делать детей, и рожать.

Так лучше плутать по дорогам,
Коровьи пинать котяхи…
Покуда я не за порогом,
Меня не находят стихи.
               
   *          *          *

Березняком ведёт тропинка.
И всё соборней, и тесней
Стволов привычная рябинка
И сеть плакучая ветвей.

Былинные, лесные виды –
Мир Палеха и Хохломы!..
А за опушкой степь раскрыта –
Евангелием на холмы.

Всё свято здесь, бедно и голо.
Гляди и плачь! И вновь смотри:
Вот по морошковому долу –
Полоска рдяная зари.

И по тропе былой, полынной,
На современный виадук,
Восходит русский дух былинный,
Язычества народный дух.

Он тут, он – отчее над плёсом,
На вырубке… И в сотни мест,
Отсюда хворостом и тёсом
Унёс славянин в степь свой крест…

Всё свято здесь, бедно и голо.
Гляди и плачь! И вновь смотри:
Вот по морошковому долу –
Полоска рдяная зари.

               

    *         *          *


Днём пасмурным, в большие тени,
Леса, как продолженье туч.
Но в этом хмуром запустенье
Вдруг просияет редкий луч.
Здесь, в пойменном и дуроломном,
В угрюмом выраженьи их,
Осина выстветится ровным
Стволом и сном ветвей своих,
Над сонмом призрачных травинок…
И так покойно станет мне
Идти во мгле родных тропинок
В печальной русской тишине.


           ПОЗДНЕЕ  ЛЕТО

Пресыщенность, она в природе уже отчётливо видна,
Вот огурцами в огороде бадья железная полна.
Ползёт с полей огрузлый запах шалфея, клевера, вьюнка.
И вечно непогодный запад высок и светел, как река.
А на реке – гниенье, пена на душной медленной воде.
Что ж, лето искренне успело подняться и расцвесть               
                везде.
Да, образ августа понятен и, как не суетись, увы,
Ещё тепло, но столько пятен опавшей, выжженной
                листвы.
Устало полегли растенья в пространстве солнечных
                полян.
И лёгкий аромат цветенья перебродил в сырой дурман.
Бог весть, когда уж помочился Илья и в речки, и пруды,
Но летний зной ещё лучился у остывающей воды.
Грачи клевали по кюветам просыпанное в пыль зерно…
Мы называет поздним летом такое время, – вот оно!


    *            *            *

Молодость вспыхнет и канет,
Будто звезда над рекой.
Что ещё сердце обманет
С силой весёлой такой?

Что ещё душу осветит,
Что раззудит так плечо?
Женщина снова приветит,
Господи, а для чего?

Там о ребёнке не просят
Девушку с длинной косой.
Просто задумчиво носит,
Просто рожает – и всё.

Сердца большие движенья
С радостью накоротке…
Милые мне отраженья
Дальней звезды на реке.


          ГРУСТЬ

Ещё прозрачен лес. И ловят отраженья
Овраги и луга, дороги и поля.
Но в глубине души таится сожаленье,
Что вот она, весна, почти уже прошла.

Так в возрасте моём не дай вам Бог
влюбляться!
Вас тут же посетит томительная грусть.
Предчувствия гнетут. В словах подтексты мнятся…
И оторопь возьмёт, – пусть кончится всё, пусть!



       В  ТЕМНОТЕ

Мы нашу любовь не жалели,
Но плакать, прошу, не спеши.
Походим, давай, по аллее,
По тёмной аллее души.

Вот здесь, над ночными цветами,
Тебя я хочу обнимать,
Чтоб горько-больными устами
Уже не суметь обвинять.

У чёрных, погасших черёмух,
У озера, у колеи,
Быть может не примем за промах
Признанья былые свои.

Конечно, ни день нами прожит,
Пропали большие года.
А если не выйдет, – поможет
Нам мерклая эта вода.

   *           *           *

Худая, поздняя пора.
Откуда-то всё дует, дует…
То лист во двор, то со двора,
То прямо в стёкла поцелует.

То среди сада, за окном,
Взметнётся воробьиной стайкой.
А мы пустым сухим вином
Жизнь длим с квартирною хозяйкой.

Уже не начиная с ней
Души истраченные темы.
И лиловеют средь теней
Рук старческие хризантемы.

Они бестрепетно тихи,
Отдавшие тепло касаний.
В них кровь забыла все грехи
И даже дым воспоминаний.

И наша выпивка в тиши
Старуху эту не разбудит.
И сор земли, как сор души,
В тропинках сада ветер крутит.


    НЕДОПИТОЕ  ВИНО

Где остудные дремлют сады,
В дымке розовой нового дня,
По аллее гуляла ты,
Не догадываясь про меня.
Через синюю с золотом даль
Плыли медленные облака.
Веселила меня печаль,
Как вина молодого бокал.
Я глядел на тебя в январе,
Посреди голубой немоты,
Ты была ещё в той поре –
Неуверенной красоты.
Словно тайны у зимних оград,
Будто сумраки льдов речных,
Ты хранила в себе свой клад –
Неосознанных лет твоих.
Вот и минули чередой…
В дымке розовой нового дня,
Утомлённою красотой
Ты тревожишь опять меня.
Не догадываясь обо мне.
Не затеивая разговор.
Видно истина в том вине,
Недопитом мной до сих пор.


            ПРОЩАНИЕ

Гляжу в твои глаза всего одно мгновенье
И отвожу свой взгляд. И в сторону смотрю,
Где движется река. На медленном теченье
Плывёт багряный лист с деревьев на яру.

И слышу я – Прощай! И говорю: – Прощайте!
Прощенье нужно Вам, увы, и мне сейчас…
И вновь смотрю вокруг. Какое это счастье,
Смотреть вокруг себя, не думая о Вас!

Такие времена просторные настали.
И в поле, и в лесу, как в нежилой избе,
Стоит пустой стакан, как выпитые дали.
И птиц прощальный крик гуляет по судьбе.

Я так хотел любить – безумно, бесконечно.
Да как-то не пришлось во все мои года.
Под рыжей крутизной купает листья речка.
Ласкает и несёт, и топит без следа.

И в поле, и в лесу пустынно и белесо.
Шершавят сквозняки у дремлющей земли.
Половики полей и занавески леса,
Наверно, тоже Вы с собою унесли?

Прощайте! В этот час друг друга мы простили.
За краткую любовь благодарю. Да-да!
Чтоб в жизни никогда от Вас не уходили,
Не обступали Вас простор и пустота.

Не каждому дано понять вот эти долы:
То зелены они, то ржавы, то белы.
Мы часто через жизнь проходим, как монголы,
Сжигая всё дотла, до горсточки золы.

 
          ОСЕННЯЯ   ПЕСНЯ

От любви остаются колючки в крови.
Колют, колют… и очень жестоко!
Ты осенней душою мотив улови –
Вот струной натянулась дорога.

И летят, и кричат в небесах журавли.
Ах, какая бездомная песня!
Бесконечно пустынные дали земли
Завернулись струной в поднебесье.

Не тужи, покачнувшийся дом, не круши,
Всё ветшает, стареет, уходит…
Ты венец замени, ты другой положи…
Пусть река, а не ты – колобродит!

Унесёт, разгребёт по кустам, и  полям..,
А потом – бесприютна, бегуча…
Что ты шепчешь в дорогу родным журавлям,
Не доверь уплывающим тучам!

И осенней душою мотив улови, –
Как звенит перед снегом дорога!
От любви остаются колючки в крови.
Вот и славно! Не так одиноко!

 
         НЕПРИКАЯННЫЕ

А снег в Москве такой же, как в глубинке –
Рассыпчатый, лохматый и большой.
На тротуаре ни одной тропинки
И можно разговаривать с душой.
Такой глубокий, он засыпал хвори
Щербатых улиц и ушедших лет.
Он детям – радость… И, наверно, горе –
Собаке, потерявшей к дому след.
Бежит собака сквозь густые хлопья.
И нос солёный у неё от слёз.
И призрак подворотного отрёпья
Маячит, как стволы худых берёз.
Вся – белая, но в чудных чёрных пятнах.
Вся – чёрная, но в искрах белых звёзд.
Так жутко ей в просторах необъятных
Теперь чужих и снегопадных вёрст.
А ты подходишь к парковой ограде,
Душе, простивший глупые мечты.
И мечется собака в снегопаде
Такая же, бесхозная, как ты.
Тебя воспоминания тревожат.
И тень твоя по прошлому кружит.
Никто уже собаке не поможет.
Ты постоишь. Собака убежит.


       ВЫПИТЫЕ    ДАЛИ

Вот поздний лес из пойменных низин
Льёт белые тревожные туманы.
Вот долгая, но жиденькая синь
Степных холмов колышет караваны.

Холмы, холмы… На них – поля, поля…
Холодных зорь приверженность к унынью.
Но, Господи, всё русская земля.
Как вкусно пахнет горькою полынью.

А мы с машиной в топкий вязнем лог.
Шофёр честит погоду и низину,
Идёт и рубит красную осину,
И утомлённо трёт рукой висок…

Поля, поля без края, без границ.
И через эти выпитые дали
Идёт и стонет смерч из чёрных птиц,
Затягивая нас в свои печали.    
               
           МАМКИН  СЫН

Родила для себя… И здравствуя,
Ты царила в его судьбе.
Безоглядно жила. И, властвуя,
Не отказывала себе:
Быть мужичкою и ударницей,
Стать служанкою для дитя.
И счастливо, и тихо стариться,
Сыном жизнь свою очертя.
Он любил тебя и ненавидел… О,
Как последыш и сын. Да-да!
Появленье его обидело
Дочерей твоих навсегда.
Женщин всех от него отвадила,
Сына с ними не разделив.
Следом быт ему вновь отладила,
Удивляясь, как несчаслив.
Что ж была ты – самоотверженной,
Лучшей матерью… И какой!
Схоронили… Сошёлся с женщиной.
И на кладбище ни ногой…

 
     *           *           *

Стали дни удивительно ярки.
И весенние сны пролились.
Улыбнулись прохожим фиалки
И «анютины глазки» зажглись.

Обступили простушки-ромашки,
Распахнув золотые глаза.
И примерил в горошек рубашку
Ландыш… И посветлели леса.

Встали рядом по краю полянок
В конопатых шнурках башмачки.
Даже длинный худой коноплянник
В жёлтый дым обернул стебельки.

И в соседстве счастливых растений
И речных, набегающих струй,
Колокольцев лиловые тени,
Будто твой городской поцелуй.

               
          ПЕРЕД   ГРОЗОЙ

В воздухе некая дымка, так, чуть заметная рябь.
Я обойду по тропинке поймы весеннюю хлябь.
И погляжу на овраги, и постою над рекой.
Нет прошлогодней коряги, что ж покурю у другой.
Всласть тополиные кроны мусорят, что детвора.
Каркают с веток вороны, ломит им крылья с утра.
Так говорила однажды женщина, помню, одна.
Мы обоюдную жажду с ней утолили сполна.
В памяти лучше не трогать и не затаптывать след…
Ломит мой собственный локоть.
                Надо ли больше примет?!
Юность рабочего рвенья – брёвна за комель таскать.
Больше благих намерений в прошлом мне не
                отыскать…   
Нечто такое в природе всюду находят глаза,
Что говорит о погоде: К вечеру будет гроза!
Право, так здорово будет. Будет внезапно темнеть,
Ветер воронки закрутит... Будут вороны лететь.
С вётел повалятся сучья… И заслонив окоём,
Ртутно-тяжёлые тучи сумрак осветят огнём…

… И окатило. И хлещет… И продолжает ещё.
И громыхает и блещет… Жутко! Но так хорошо!
В этой земной непогоде, где я в смятенье иду,
Слышу и слышу: Володя, крылышки ломит к дождю…
Так говорила однажды женщина мне на пути,
Глупо расстались, но – «дважды реку не перейти…»

 
       *           *           *

Нет в парке городском затерянности сердцу.
Ухоженных аллей смиренна тишина.
Здесь даже тополя спешат скорей раздеться.
Ещё до холодов их сень обнажена.
В колясочке, смотрю, качает мать младенца.
И медленная песнь мне издали слышна.
А всё уже вокруг занесено листами.
И дворник, что косарь идёт между кустами.

Ах, как покойно тут… Как грустно тут сейчас.
Ударил б ветер что ль, листву поднял воронкой,
Расчёсанную прядь деревьям бы растряс
Иль дождь упал бы вдруг пузырчато и звонко
На землю, на кусты, на каждого из нас…
Но тут опомнюсь, – мать баюкает ребёнка
И знает: всё к нему когда-нибудь придет!
И тихие слова ласкающе поёт.


    *           *          *


Люблю осенние минуты
Лесной и полевой глуши.
Хоть и скупы они, безлюдны
И не созвучны для души.

И резкие поблёкли краски.
И в позднем, призрачном тепле
Вороны дремлют без опаски
На покосившейся ветле.

В холмах – грачиное круженье
И стон, и слёзы в облаках.
Содом ли иль богослуженье
На бесприютных берегах?

Река не катится, не плещет.
Порой болезненно дрожит.
То вдруг потянется, забрезжит,
То вновь погаснет и лежит.

 
       В   СНЕГАХ

Вечереет. Всплеснулись снега
Всей широкой, остуженной силой.
И куда не взгляну – высока,
Освещённая снегом Россия.
Всё в ней отчее – оспины звёзд,
Вёрсты улиц крестьянских по рекам,
К дальней ферме медлительный воз,
Глухомань над простым человеком.
За лощиной никто не живёт.
Шум селения призрачней, глуше.
И безлюдье угрюмо встаёт
Волчьей тьмою овражной, и стужей.
Холод. Снег. Ледяная река.
Но даёт мне и волю, и силу,
Что куда не взгляну – высока,
Освещённая снегом Россия.
Что светлеет не только от звёзд.
Что деревня стоит дольше века.
Что исхожены тысячи вёрст
И обжиты простым человеком.


   

                *              *              *


                Счастья летний ветерок.
                Слабый скрип колодца.
                Русский ветхий уголок,
                Как тебе живётся?
                Пахнет утро чабрецом.
                И в такую пору,
                Грусть с морщинистым лицом
                Ходит тихо в гору.
                Там на лавочке давно
                Свядшие ромашки.
                Только ветер пьёт вино
                С поминальной чашки.
                Даль струится за кустом
                В бдении неброском.
                За обыденным крестом,
                Как за перекрёстком.
                Отражаются водой,
                Под холодной ивой, -
                Огороды с лебедой
                И дворы с крапивой.

               
                *            *            *


                Пусто в берёзовой роще.
                Сброшен и выкинут лист.
                Белые крутит ей мощи
                Ветер, как эгоист.
                Милая, надо быть проще,
                Слыша разбойничий свист.
               
                Знать, мы любить перестали
                Эти поля и леса.
                И всё бегут горностаи
                Стаями сквозь небеса.
                Чувствовать чувства устали.
                Видеть устали глаза.
   
                Спой мне, а нет, наиграй же
                Этот мотивчий пустой...
                Как... тару рам... было раньше...
                Как же там было, постой?
                Господи, что было дальше
                Там под счастливой звездой?

               
                *          *           *

               
               ... Тот вернётся к себе, кто скакал по холмам в темноте...
                Иосиф Бродский
               ... Никто меж полей не услышит ночное скаканье...
                Николай Рубцов

              На забытых холмах, где в дубравах трепещет
                листочек сиротский,
              Да на старых лугах, где закат, как прохожий
                от стужи пунцов,
              На какого-то всадника смотрит задумчивый Бродский,
              На какого-то всадника смотрит печальный Рубцов.


              Ну, куда он несётся во тьму без любви, без привета
              На пустынных холмах, среди тёмных корявых дубрав?..
              На него с разных мест смотрят два очень разных поэта,
              Мёрзлой русской усталости полные руки набрав.
            

              И куда он всё скачет, - ( поэтам своим навопросив), -
              Прочь от нищих дворов, сквозь собачий
                полуночный лай?..
              Но в Венеции томной немеет умерший Иосиф,
              А средь Вологды хмурой убитый лежит Николай...
 
 
        *              *              *
 

На весну повернёт с неохоткой.
В ночь подкинет шальной снегопад.
И куражится наша погодка,
И мудрует над всеми подряд.

На деревья ложиться, на поле…
Душу студит и мучает снег.
То ли плачу от сладостной боли,
То ль трясёт, как тоска, горький смех?!

Ах, как в воздухе свежестью веет.
Подкрадётся и к сердцу весна.
Что оно там в глубинах лелеет,
У полынного стукнув виска?!

Как тревожно. Как сильно не спится…
А тебе? …Как там в юности спят?
Рвутся в дом свой пустующий птицы…
Поднимаюсь… Грачи… Снегопад…

 
    2

Как-то ветрено, мглисто и сыро.
Да из первых весенняя ночь.
И стоит, как тоска, вдоль обрыва
Перепутаница нищих рощ…

Снег погас. Он устал… И нелепо,
Неизвестно откуда придя,
Не ко времени хлынули с неба
Бесприютные струи дождя.

Оттого-то, наверно, тоскливо
Озирается сердце кругом,
Что природа ещё молчалива,
Что раздумье ещё о другом.

Что, вот, рядом – промокшая, злая
Отряхается рощица вновь…
Может, ненависть в мире какая?
Может, нетерпелива любовь?


    *           *          *

Ты спросила в тенистой аллее,
Так улыбчива, так молода:
–Ну, какие цветы – орхидеи?
Я не видела их никогда.
Я улыбке твоей улыбался.
Я смотрел на тебя и грустил.
Слишком весело раньше влюблялся,
Слишком грустно теперь полюбил.
И в моём холостяцком жилище,
Где всегда заедает замок,
Ты сочла некрасивым и лишним
Тот зелёный, колючий комок.
Ты в окошко глядела на август.
Ты шутя, у меня прибрала.
Удивилась: – Зачем тебе кактус?
Но жалея, его полила.
Не беда, что в тенистой аллее
Мой ответ не приводит в восторг,
Говорят, что цветок орхидеи –
Это кактуса редкий цветок.


    *          *          *

Как хороша твоя улыбка
Вблизи холодных белых астр,
Когда всё мглисто и всё зыбко,
И одиноко средь пространств.
Ты входишь в дом и ставишь астры
В мой треснутый пивной бокал.
И говоришь серьёзно: – Здравствуй!
И удивляешься: – Не ждал?!
А я и впрямь не ждал. Я в поле
Ходил глядеть грачей. Они
Кружились в небе беспокойно
И всё кричали в эти дни.
Ещё потом глядел на реку.
Жалел и провожал её.
Порою надо человеку
Взглянуть на берег, на быльё.
Река в мерцанье отстранённом.
Быльё всё жёстче шелестит…
Вхожу домой – в стекле гранёном
Букет цветов твоих стоит.


   *           *           *

Подсвеченные сбоку, в полумраке,
Три розы наклонились над столом.
А я сидел весь в чёрном, как во фраке,
И вспоминал, и думал о былом.
Вино в бокале ветрено сверкало
И розы тлели углями во мгле.
Я ни глотка не сделал из бокала.
И зря вино сверкало на столе.
Мне не пилось.
Не пелось мне о дальнем,
Позёмкой размываемом пути,
Когда холмы, как жёсткое дыханье
В усталой и простуженной груди…
Когда в полях хохочет злыдень-ветер,
Охапкой снега норовя в лицо, –
Что может быть чудеснее на свете:
Окошка свет и стёжки на крыльцо.
Наверное, мы разные, подруга,
Но всё равно печаль моя светла.
Вот – розы, стол…
Вот за окошком вьюга…
Но ты, увы, сегодня, не пришла.


               
     *           *           *

Плыли на лодке затонами
Мимо листков речных.
Ты их качала ладонями
И поправляла их.
Хрупко лежали лилии
Над глубиной речной.
Рядом мы с ними плыли, и
Ты наклонилась к одной…
Сладко её побаюкала
И возвратила воде…
В поле плясало пугало
В солнечной борозде…
Долго чертила веточкой
Что-то там за кормой:
– Как в распашонке девочка,
Правда же, милый мой.
Маленькая она, маленькая,
Слабенькая, как цветок…
Выплыл меж тальниками я,
Ткнулась лодка в мосток.
               
     *           *           *

Два больших,
Два немножко простецких цветка
В запустелом цветочном ларьке.
И твоя, с неожиданной лаской, рука
У меня на полынном виске.
К сорока, эта ласка твоя, – как испуг,
Вероломна, с наитья, врасплох…
Я едва не хватил тебя за руку вдруг,
А от нежности чуть не издох.
Георгины. Щенячья лохматость цветков,
Тяжесть плотская, щедрая их,
Как возня за окном неуклюжих щенков,
Не диванных, а сторожевых.
Я – не волк. Дрессировку познал хорошо.
И загривок промёрз на ветру.
Помню, помню – «апорт!»
Помню – «фас!»
Помню – «пшёл!..»
В лес бежал, как в свою конуру…
Всё в цене! И щенок, и любовь, и цветок…
Непонятный, пожизненный торг.
Георгины и ласка.., и ломит висок…
Всё болезненно, – злость и восторг…


  *           *           *

В семействе, где добрые мальвы
Цветками касались волос,
Беседка затянута марлей,
Наверно, от пчёлок и ос.
Сирень там стоит на бульваре.
И липы растут у ворот.
Там чай подают в самоваре,
А к чаю есть липовый мёд.
Как мальвы, румяна хозяйка,
Добрейшая мама твоя.
С передника белого – зайки
Скакать не желают в поля.
Отец твой вцепился в газету,
Смущаясь сильнее гостей…
Нас ждали, наверно, к обеду.
А время, вот-вот и в постель…
И нас повели по покоям.
У каждого были свои.
Но веяло добрым покоем,
Надёжным укладом семьи.


      НЕДОЛГИЕ   НАДЕЖДЫ

Морочь мне голову, морочь.
На душу наезжай и смейся.
Я так озяб! Какая ночь!
Хоть разжигай костёр и грейся.

Пускай пылают в двух шагах
Лиловые кусты сирени.
И двор их запахом пропах
И опустился на колени.

Пусть за оградкой вешний луг
Цветков багряных смежит вежды,
Не осуди, мой юный друг,
Недолгие мои надежды.

Пусть этот полудетский рай,
Почти смертельная зараза, –
Прости, влюбляйся и играй,
И смейся, смейся кареглазо!

        УГРЮМЫЙ   ЛЕС

Прости меня, детёныш кареглазый,
За этот мой угрюмый интерес.
Вот жизнь моя: ступай в неё, пролазий…
Вот возраст мой, как мглистый вешний лес.
Смотри, смотри, – кусты не распрямили
Ещё зимою сваленных ветвей
И сумраков лощин не расцепили
Над бесприютной поступью моей.
Средь перепутанниц холодных веток
Задумчивы туманы и заря.
И солнца луч, как гость нежданный, редок,
Тоскует тут и пропадает зря.
Ах, девочка, зачем недетским оком
Сей мир угрюмый хочешь обозреть?..
Бегут огни над диким волчьим логом.
Туда опасно просто посмотреть.
Зачем, зачем ты юною Судьбою
В поэзию бежишь, в угрюмый лес?
Здесь – боль и мрак. Здесь – ты одна с собою.
И только клочья от живых небес.
И очень просто затеряться можешь!
Здесь – чащи, дуроломы, суходол…
И страх придёт. Усталость. Обезножишь.
Исхлещешь плечи. Изорвёшь подол.
И вынырнешь в тоске на обозренье
Злых женских глаз и рыночных мужских.
Своё уже теряя поколенье
За взрослый свой, за гибельный свой стих.
Вот путь туда… Из всех земных оказий –
Телега только… дальше босиком!
Ты знаешь всё, детёныш кареглазый, –
Два леса рядом иль один в другом.


      ЯРОСТЬ   СЕРДЦА

Затоскую, на речку завою!
Но река убежит, утечёт…
Для чего я столкнулся с тобою
В поздний свой, неулыбчивый год?

Знает ярость любви бесприютной
Только сердце и только река.
Несказанной пришла ты и юной
На пустые мои берега.

Стань подругой мне – самой счастливой.
Будь женою – годам вопреки.
А не сможешь, под горькою ивой,
Как ручей от меня убеги.

Разолью я горючие слёзы,
Пусть шиповника яростный куст
И глухие лесные покосы
Пьют и пьют мои нежность и грусть.


     ПЕРЕД   ЗЕРКАЛОМ


Не ходи на реченьку. Не гляди на воду.
Скрутится, замутится вешняя струя.
Ты хотела нежности, не отдав свободу,
Сторонилась, ранила словом: - Не твоя!
Накатилось облако, к зеркалу пристыло.
Только отражение в душу не легло.
То ли это реченька глади замутила?
То ли это облако ветром отнесло?
Ты терялась в темени старых смолокурен,
Обнажала небушку донца карих глаз.
И шептала смутная, меркла: - Ах, Демурин,
Я люблю, мне любится, но люблю не Вас!
На замшелом береге мир тенист и хмарен.
Над поместьем сумрачным воздух неживой.
И не зря ведь прадед твой, хмурый русский барин,
Повенчался в церковке с девкой дворовой.
Я и сам, любимая, ртом холодноватый,
Я ведь, право, девочка, не крестьянский сын.
Не смеяться месяцу над безвестной хатой,
Не бежать мне в полюшко за пустой овин.
Да и ты – кровиночка, ласка русской девки,
Отголоски зябкие золотых ночей.
В зеркале мерещатся донца да кудельки
И не видно лезвия бешеных саней.
Ты умой слезиночкой взор свой чудокарий.
Вон уж кони врезались в праздную толпу.
Рвётся шёпот: – Прибыли!.. Стонет возглас: – Барин!
Господи, помилуйте детскую Судьбу!..
Я тебя, любимая, настрадал, наплакал,
Жаркой, мглистой строчкою сердцу нажелал.
Позднею весною под небесным знаком,
На мои поляны Бог тебя сослал!
Здесь, в лесу замшелом, средь теней лиловых,
Луг утишит травы для твоих следов.
Липы и берёзы сгрудятся в обновах
Над моим жилищем, здесь, вблизи цветов.
Но в пыли за вёрстами, но в теснинах града,
По оврагам-яминам улиц и аллей,
Ты не тронь мальчишечек, ты не их отрада,
Ты среди воробышков – жарче и взрослей!
Погуляй, побалуйся – юной, кареглазой
На другом – застроенном, жёстком берегу.
Если ты, любимая, только тень фантазий,
Разобью я зеркало, а слова – пожгу!


      СЕРЕБРИСТЫЙ    ТОПОЛЬ

Высокий и ветвистый и в роще мне – сосед,
Ах, тополь серебристый, ты и весною сед.
Ты в пепельные очи вокруг себя глядишь,
Своей листвою ночью, как думами, шумишь.
Иль зорька наследила, иль сам плеснул веслом –
Девчонка походила по сердцу босиком.
Ах, тополь серебристый, тебе немало лет,
Рассвет ты видел мглистый, заката жаркий свет.
Ты над моей любовью смеяться не схотел
И ночью к изголовью листком своим слетел.
Ах, думы-передумы, душевный керосин;
Я юности костюмы давным-давно сносил.
Луг вешний и росистый не скроет сивоцвет…
Ах, тополь серебристый, мне нет покоя, нет!
Гляжу в речную замять, в текучую струю
И не утишить память настырную свою!
Тяжёлая истома, чувств поздних чехарда,
Что сладко молодому, то боль в мои года!
Ты сыплешь над водою – и серебро и медь…
Мне ж головой седою и осенью шуметь.
Девчонка походила по сердцу босиком.
Зима не остудила, что налюбилось в нём.
Стоишь в молчанье строгом – открытым и пустым.
И вьётся по дорогам – позёмки сизый дым.

           ОЗЕРО

Люблю, люблю! Я, Русь, влюблённый!
Хожу в простуженных полях,
Где кашель горестный вороний
И чох сорочий в тополях.

Где размывает след позёмка
И рдяно-мглисто вдалеке.
Где солнца – нищего котомка
Лежит у Господа в руке.

И так малы, тогда, и рябы –
В пространствах сельские дворы.
И, как дорожные ухабы,
Толпятся дальние бугры.

Но всякой веточке и сучьям,
Увы, не нужен новый кров.
И в сердце: самым неминучим,
Стоит, как озеро, – любовь!

Оно теперь заиндевелым,
Погасшим схвачено ледком.
И всё ж твердит, твердит несмелым,
Но чисто русским языком:


– Люблю, люблю! Я, Русь, влюбленный!
Пою, как провод на столбах.
И жизни миг стихом продлённый,
Так сладко тает на губах.


      И  МНЕ  КАЗАЛОСЬ…

За чередой береговою
Уединённых тополей
Река лежала неживою,
Остывшею среди полей.

Холодные нагие вербы
Безумным пурпуром зажглись.
И мгла, колеблемая ветром,
Небрежный снег роняла вниз.

И, оседлав седые кроны
И глядя на пустой канал,
Здесь днём не каркали вороны
И филин ночью не стонал.

И даже небо не менялось.
Всё та же муть, всё та же мгла…
И мне, живущему, казалось,
Что жизнь ушла…


   МНИМОЕ     ЗАТИШЬЕ

На тополях и липах завязь.
Просохли поле и луга.
И берега отшнурковались.
И успокоилась река.

Такое мнимое затишье
Среди лесов, среди полей.
Но даже лодки старой днище
День ото дня всё зеленей.

Лежит на берегу пологом,
И мох крадётся по доске,
Ненужная дырявым боком
Ни человеку, ни реке.

Но тянутся в пролом растенья –
Степные лапки житняка.
И, набегая лёгкой тенью,
Плывут над лодкой облака.


       НА    ПРИПЁКЕ

Уже на припёке и томно, и сонно,
И даже немножко с грустинкой вокруг…
И с шорохом милым игла патефона
Из тьмы извлекает: – О друг мой, о друг…

В дворах и проулках – сирени, сирени…
Багровое кружево, глянцевый лист…
Лепечет, вздыхает в полуденной лени,
И следом уж просто рыдает артист.


Размякли от зноя в саду паутинки,
Листы и соцветья легли на заплот…
И долго, и смутно по старой пластинке
Игла патефона когтисто скребёт.


     БЕЗ   НАЗВАНИЯ

Вечер. Звезда. Соловей.
Яблонь цветущая сень.
Тихо пустыней аллей
Входишь в садовую тень.

Здесь, у аллеи, скамья.
Воздух прозрачен, но мглист.
Вижу отчётливо я
Каждый доверчивый лист.

Сладко в ночах источит
С сердца любовь соловей.
Песню пролив, – замолчит
И пропадёт средь аллей.

Вечер. Звезда. Тишина.
Мерклые тени в саду,
Дико осветит луна
И обагрит пустоту.


       ЛИК

Ах, сколько в просторах России
Метался по воле стихов;
Вот здесь по грибы у осины,
Вон там по цветы у лугов.

На речке, у звёзд, у дороги,
То плыл, то летел, то ходил…
И даже на сонном припёке
Искал я, что мир уронил.

Десятками лет, дни за днями,
К духовному нёс я ручью
То банку с речными камнями,
То ленту неведомо чью…

И грязь, и молитву, и ересь…
Потом, обнимая, приник
И даже, заплакал, надеясь
Увидеть Божественный лик!


      РОЗОВЫЙ  КУСТ

Я плохой, наверное, любовник,
Потому что думал не о том.
Роза тоже – яростный шиповник,

Яростная розовым кустом.

Сладкая, болящая заноза!
Господи, прости ты ей грехи!
Жизнь – она весьма крутая проза,
Чтоб рождались нежные стихи.

Ерунда, что я исколот в сердце.
Жёлтых роз сегодня спросишь ты.
Жёлтое на жёлтом… На осеннем,
Красные коварнее цветы.


    ПРИ  ВСТРЕЧЕ

Увидимся, и то – добро!
При встрече хоть улыбнись!..
Любовь – худое ведро,
Быстро мы пролились.

Тенью в текучей воде,
Облаком в ней прошли…
Мы теперь далеко не те,
Те пропали вдали.


      НА ЗАКАТЕ

Любит, не любит? Не важно!
Нежной рукой помашу.
Как ты смешно и отважно
Шла к моему шалашу.

А мой шалашик – овражек.
Травка пуховой была.
Здесь, средь чилиг и ромашек,
Стлалась лимонная мгла.

В небе виднелись стрекозы
И мотыльки над рекой,
Ивушки чистые слёзы,
Лета плакучий покой.

Но прохудился шалашик.
Косит траву ветерок.
Тихий пустынный овражек, –
Тенью лиловой затёк.

Снова в низины отважно
Входит другая пора…
Любят, не любят? Неважно!
Значит, любили вчера!


          РЯБЯТ    СВЕТЛЯКИ

По округе – песок, да полынь, да ковыль,
Да кусток ивняковый, нарядный и новый…
Я тебя, моя Русь, не вчера полюбил
За неброский росток, не за берег сосновый.
До головокруженья боры хороши!
Но я – житель скупых, худородных местечек.
Мне осоки хватило для луга души
И, с десяток ромашек для женских сердечек.
И рябят в полутьме светляки у осок –
Симпатичным, небесным, доверчивым светом.
И, как женское тело, белеет песок.
И всё мнятся прогалы в деревьях – рассветом.
Да и как не любить на родимой земле?
Как в любви к тебе, Русь, не начать признаваться?
А уйти, так на цыпочках в брезжущей мгле,
Не пытаясь слезами за жизнь удержаться.


         НОЧНАЯ   ВЫПИВКА

Заката на реке – последние тюльпаны.
Мы русский дол родной, как жизнь благодарим!
Здесь омуты стоят, как полные стаканы.
И водки выпьем мы, затем поговорим.
Не знаю я, о чём пойдёт у нас беседа,
Под выпивку любой нам разговор хорош.
Наверное, о том, что наступило лето
И что закат в реке, так на цветы похож.
А позже, забредя в тень одиноких комнат
Своей хмельной души, мы выпьем за любовь!
О ком-то вспомнишь ты, и вспомню я о ком-то.
И после помолчим, и после выпьем вновь.
И чтоб потом уже не бередить, не лапать,
Мы будем только пить и будем только петь.
Ещё читать стихи и над стихами плакать.
Хотя – не плакать, нет! А яростно реветь.
Мы скажем о судьбе. Мы выпьем за Россию,
За русский дол родной… Немея от тоски,
Помянем матерей, единственно красивых
И верных женщин нам до гробовой доски.
Угрюмо станем пить до самого рассвета,
Чтоб поутру упасть на койку и диван.

И рядом на реке плескаться будет лето…
Но пусть стоит тот всклень наполненный стакан!

 
*          *          *

Но зарябило в воздухе осеннем,
В столице замурашило снежком.
И негры на мгновенье обрусели,
И славят жизнь корявым матюжком.

Предзимним днём, совсем дурнопогодным,
Вдруг стало сердцу как-то веселей…
А снег ещё родней на инородном,
На шоколадном – снег ещё белей.

Здесь в месиве заморского с родимым,
Средь всяческих обёрток и калек,
Была надежда быть непобедимым,
Как Покрова, как этот дерзкий снег.

Что жив народ. И что не только блики
От нации расходятся весь век…
Идёт сквозь нас, идёт сквозь Божьи лики
Наискосок холодный русский снег.

               
       ВСЁ   ПРОХОДИТ…

Всё проходит, и, вправду, проходит,
Как медлительный, ласковый снег.
Чистоту, как хозяин наводит,
Как простой на земле человек.
Он накроет холодные лона
Тихоструйных, погасших озёр.
Он утишит наждачные склоны
Дорогих, но неведомых гор.
И во всём бесконечно холодном,
Бесконечно усталом во всём –
Рябым, рябым промелькнет, свободном
И примкнёт, отдыхающий дом.
Чтобы тут простодушно и ржано
Открывалась иная заря.
И дремала под снегом держава.
И Стожары сквозили, горя –
На худые, родимые сини,
На высокое небо окрест,
Чтоб и с малых погостов России
Виден был незатейливый крест.


       ДВОРНИК

Мороз и утренние звёзды.
Небес полуоткрытый взгляд.
И воздух, зимний русский воздух:
В нём колокольчики звенят.
Крещенская литая стужа.
Ещё темны простор и дом.
Но дворник, кашляя натужно,
Всё мирным осенит крестом.
И тени рощицы косматой,
И дальний бледный косогор,
Чертя беззубою лопатой
Душевный с Богом разговор.
Он думает о днях померкших,
Припорошённых для него…
Но даже память не утешит.
В ней – никого, и ничего!
Всё там, за голубиным светом
Потусторонней тишины…
И он опять встаёт с рассветом,
Пока края её видны.


  *          *          *
            А предками их были
            Рус и Словен...
Не зима, а дневные аллеи,
Набегающих лёгких осин.
В обе стороны – всё гобелены –
Белый с карим и тихая синь.

А в прогалах – с проталинкой серый,
Сонно-бежевый с бледной сурьмой.
Очень русская, скажем, манера,
Так и скажем, России самой!

По высокому дальнему долу –
Бусый, злой, откровенно седой,
Цвет славянской удачи и доли
И, немножко, вверху, золотой.

С розоватою дымкой заката,
В облаках, набежавших гурьбой…
И барака, избы или хаты
Тёплый флаг над печною трубой.


               
   *         *         *

Уже наполнен край долинный
Тяжёлым золотом небес.
И вслед реке гремит былинный,
Кольчугой новой, вешний лес.
А ветер розовый играет
Раздвоенным хвостом реки.
Но день уходит, тихо тает,
Праздношатанью вопреки.
Летят со свистом стаи уток
Меж вечереющих лесов.
И непробудно крик там жуток,
Влюблённых филинов и сов.
И звёзды, звёзды – тьма созвездий –
Бесстрастной вечностью встают.
И в звёздной бездне, в вербной бездне
Лишь соловьи одни поют.
И там душа глядит сквозь ветки,
Сквозь свист, в мерцающую высь,
Сквозь бытие, сквозь прутья клетки
С названьем горькосладким жизнь.


               
       СОН

Лежат на плёсе облака.
Сквозь облака бежит река.
Рябит у берега тростинка.
А выше дом из плитняка.
И в доме крутится пластинка.

И, как воздушный витамин,
Цветёт под окнами жасмин.
И запах цепок, что карболка.
А в доме топится камин.
И кресло там. И книжек полка.

Хозяин дремлет у оконца.
В оконце проникает солнце,
Туда, где в кресле дремлет он.
Пластинка старая скребётся.
Чуть-чуть картавит патефон.

Всё тот же сон у старика:
Лежат на плёсе облака;
Рябит у берега тростинка;
А выше дом из плитняка;
И в доме крутится пластинка.


        *          *          *

И летом, бывает, накроет, – затянутся мглою леса.
И даже лазури полоска, и та – безотрадна!
И думы все вспять, и близёхонька к глазу слеза,
И так запустело, и так всё не так, и неладно.

Везде проступают заплоты, ограды, плетни,
Пределы пределов в долу, отстранённом куда-то.
И видишь, не листья осин, а косматые рощи одни,
Не поля отдельный пырей, луговин чужеватые пятна.

Совсем заосенняя воля, тоска да российский престол;
Всё взором достанешь одним, а не словом отдельным.
Да так и решишь, – чтоб простором остался простор,
Чтоб было всё так – верстовым, заревым,
запредельным…

               
         *          *          *

Движение пустое ноября.
Открытое пространство засыпает.
Холодная и мглистая заря,
Сквозящих рощ уже не покидает.
Для пешего тот кроткий сельский час
Усталости и милых созерцаний.
И интерес к природе не угас…
И сердце полно детских прорицаний.
Тут жизнь и смерть. Всё об руку. Что к лесу,
Межсёлых две, вихлястых колеи.
Нагого поля старый шлейф белесый,
Столбов на нём старинных костыли.
Безлистная, раскидистая ива.
Внизу, без блеска, тёмная вода…
Пустынно. Равнодушно. Молчаливо…
И, кажется, что было так всегда.
И сам себе покажешься тут лишним,
И, мимолётно, средь пустых полян,
Отметишь только – над земным жилищем,
Последним разрушается бурьян.


        *          *          *

Туманнобородый осенний Урал.
Ещё берега раздражающе ярки.
И ветер с них мусор листвы не согнал,
И ходят по пустошам сытые галки.

Речная, лиловая вечная тень
Всё крутит студёно водицу и время.
А поверху вдаль – колея и плетень,
Незанятость, ширь да бобыльное семя…

Туманы вползли в чернолесье… И в ночь
Тут грянет мороз над безжизненным всходом.
И утки, пугаясь, кидаются прочь,
И чибисы плачут во тьме над болотом.


      ПРАЗДНИК БЫЛ

Чадит, чадит закат осенний
Над вечереющей землёй,
Лесов дряхлеющие сени,
Окольной замыкая мглой.

И бледный лик звезды умершей
Омыла тёмная вода.
И в колее заледеневшей
Царит холодная звезда.

На месте луговых растений,
Где сор и тот распался в пыль,
Где стоя в мрачном запустенье,
Вдруг понимаешь – Праздник был.

На бровке старого оврага,
Где истлевающий бурьян,
Замёрзла дождевая влага,
Забытый разорвав стакан.


      ОСЕННЕЕ   ПЛАМЯ

Холодных закатов осеннее пламя.
Дол рвано и старо сквозил.
Будь молодость – вечной любовницей с нами, –
Кто б, Господи, смерти просил?!
Тропинка. Осинка над милой сторонкой.
Упомнишь ли каждый шажок?
Здесь юность ушла быстроногой девчонкой
За рощицу и бочажок.
Медовые липы цвели и кипели
В роскошном сосуде пространств.
И пчёлы летали, и птицы свистели,
И плыл меж тростинок карась.
Что ж сладко, так сладко, а горько, так горько…
И так, и не так, и не как…
Во всём, как в любви, то низинка, то горка,
То вовсе пылящий большак.
Внизу на болоте тростинка тугая
Увидела синие сны…
И птица ночная кричит, не смолкая,
Сквозящей страшась тишины.


    ГРУСТНАЯ   ШУТКА

Заразился тихим счастьем,
Вешним вирусом любви.
Разобрали дол на части
Молодые соловьи.
И под полумёртвым дубом,
С тёмной пропастью дупла,
Хорошо холодным думам,
Сердцу плохо без тепла.
Тянет, тянет старой гарью,
Пепелищем грозовым.
Принимаю Божью кару, –
Что обещано живым.
Помнят в доме, как созданье,
В лёгких пёрышках одежд,
Собиралось на свиданье,
С незабудками надежд.
Но попутало к несчастью
Те тропинки за село.
Не уйти бы мне от счастья,
Да несчастье помогло.


  САТАНИНСКАЯ   НОЧЬ

Всё. Запахнулись небеса.
Истлел листком закат.
И ощетинились леса.
Стал холм лесной рогат.
Пошла по гатям мёртвым зыбь.
Блеснул лукавый глаз.
И горько, горько плачет выпь
В такой поганый час.
А за погостом в темноте
Утопленник ходил.
Светились гвозди на кресте.
Терновый куст чадил.
Скрипели старые столбы.
Ползли кругом огни.
И кто-то там, в глухой степи,
Кричал: «Гони, гони…»
Так было жутко на земле,
Что выл в деревне пёс.
И гуси-лебеди во мгле
Ушли на чистый плёс.
Сидел на кочке вечный пан,
Плешив и кривобров…
А в двух шагах, – копал кабан
Ему надёжный кров.
Торчала стрелами трава.
И меж кустов взашей
Гоняла нервная сова,
Летающих мышей.
И лес, как небо в облаках,
Стоял толпа-толпой,
И кол осиновый в руках
Держал перед собой.
               
  *          *           *
Как тяжело ожиданье.
Как же оно тяжело!
В первое наше свиданье, –
Губы молчаньем свело.

Ты, как апрель, молодая.
Я, как лесов чертолом…
Вьюга, пути заметая,
Крутит своим подолом.


               …НАКАЗАНЬЕ

Ах, опять меня обманет хохотушка-продавщица
И поманит, и отпрянет, как всегда в последний миг.
Видно мне и, в самом деле, рано выпало родиться,
Не к своей, увы, малинке жадным ртом теперь приник.

А малинка всё не зреет, за большим растёт забором –
Всех моих скитаний-странствий, всех моих горячих лет.
На меня глядит гордячка юным, юным карим взором
И мою работу хвалит уважительно: - Поэт!

А вокруг зима такая, то с морозом, то с капелью.
И качает вновь столицу: горем, людом и шмотьём.
Каждый занят выживаньем, грустной зябкой канителью,
Ночь без снов и ночь без встречи, будто вовсе не живём.

Ты торгуешь здесь, на рынке, молоком шутя и споро,
Но устала ты, замёрзла, ты по горлышко мертва.
Я – уборщик. Я таскаю горы ящиков и сора
И на поздних остановках нахожу слова едва:

Про заборы, про малинник в зное призрачном, белесом…
Я бегу к тебе, гордячка, я тебе безумно рад!
Но вокруг все так устали, даже в джипе-мерседесе.
И в тонированных стёклах – чёрный, злой, пустой
квадрат.            

               
       *          *          *

А снег идёт, так ласково мурашит,
Так всё собой покоит в тишине.
И девочка с красивой грустью скажет,
С красивой грустью просто скажет мне:
« Теперь зима. Мы, как бы неживые…»
С настойчивостью скажет роковой…
А я люблю в свои сороковые…
И сверстники качают головой.
Колышет парк бестрепетные ветки.
Как тень кустов у девочки глаза.
И наши встречи что-то стали редки.
И редки, как, наверное, нельзя…
« Не любится!.. – и вскрикнет. – Понимаешь,
Мне искренне и бесконечно жаль.
Ты знал, что будет больно… И страдаешь!..
Зачем передалась и мне печаль?!.
И ты, увы, мне нравишься… Ты старше.
Но не спеши… Так неуютно мне…»
А снег уходит. Он всё – дальше, дальше…
     И небо розовеет в вышине.


   


          ПРИЗРАКИ

В пустоте луговой, на открытом,
На палимом и гиблом яру,
То ли пустоши дымом увиты,
То ль туманы стоят по утру?
                Днями здесь, у мерцающей глади –
Хмурым серое вдаль растеклось.
Ковыля рассыпаются пряди
Тусклых, потусторонних волос.

Как виденья бегут друг за другом, –
Всё пустые летят облака…
И ковыль по-над сохнущим лугом,
Дышит словно живая река.

Так влеченье бывает морочит,
Сушит сердце да кровь горячит…
А избранница сладко хохочет
И беспутно, и лживо молчит.

И в пустынном, томительном зное,
Сердце просто обманет себя.
А в пространство души луговое,
Входят призраки, нас не любя!


*           *           *

Вот и опять средь зелёного – жёлтый!
Сколько ты женщин в судьбе не встречал,
Осенью прошлой только нашёл ты,
Сердцу, мятежному сердцу – причал…

Что ж ты глядишь в небеса золотые
В жёстких, наклонных, недолгих лучах;
Листья – седые и травы – седые,
Даже седые воды в ключах.

Красная лодка заката пустилась
В дальнее плаванье синим прудом.
Где-то душа твоя запропастилась
И не пускает хозяина в дом.

Смуглое, прямо лиловое сталось
На опустевшем твоём берегу…
В старых туманах ночная усталость
Мимо строений бредёт по песку.

               
      РУССКОЕ

     1

Жёлтое в рощах да красное.
Через поляны сквозит.
Осень. Погода ненастная.
Выгляну, – всё моросит!..
Выйду к воде – гуси-лебеди
Мокнут на тёмной волне.
Как хорошо – не поверите –
Как сладко-горестно мне.
Тихо встаёт над туманами
Зябкое пламя зари…
Сердцу живётся обманами.
Хочешь другого – умри!
Мокро блестит над дорогою
Сизое пёрышко дня.
Этой дорогой пологою
Тянет к закату меня.
Красные рощи, как бакены
В чёрную воду глядят.
Медленно белые ангелы
Над косогором летят.

    2

…Верба стоит придорожная –
Мягким и звёздным кустом…
Русское счастье тревожное,
Меж кистенём и крестом.
Русская доля долинная,
Жёсткая, как лебеда…
Гордость былая, былинная –
Полая в поле вода…
Тянет метель поползушная
Через дорогу кудель…
Русской души – простодушные
Иволга и коростель…
Птиц наших участь скитальная,
Их поднебесная звень…
Горечь и слава скандальная
Тёмных больших деревень.
Призрак крыла лебединого
По-над водою встречай…
Сладость родного, родимого,
Горького, как молочай…


   *          *          *

Снег милуется с деревней,
Льнёт к берёзам и осинам.
Белизна стволов деревьев.
Седина полей России.

Снег идёт, почти буранный…
Пахнет сеном за сараем…
– Мама, мама! Луг духмяный,
Мне всегда казался раем!

Помнишь, мама, тёплый иней
Нежной кашки над водою?..
Не по этой луговине ль,
Ты ходила молодою?

…За околицей – развилка.
Путь прямой через овражек.
К лесу крайняя могилка, –
Ах, как много там ромашек!

Влево – сизые осины.
Вправо – млечные  берёзы…
– Так, когда-то не спросил я,
А теперь, родная поздно.
   

   *          *           *

Тощенькую руку тянет, как верёвку…
Вижу, что калека, знаю, – раб братвы!
Если есть в кармане, достаю рублёвку…
Рублик на калеку… Если есть, увы!..
Подавайте нищим дутенькие тыщи.
Даже если грошик, подавайте грош!
Всяк теперь в России на сегодня – нищий,
Каждый из глубинки во престольной – бомж!
Потому погода над Москвою плачет,
Потому дороги снегопад – громит…
По метро сухому скучно парень скачет,
Хмуро очи прячет, костылём гремит.
На груди России – нищая старушка
В мраморных трущобах на граниты льнёт…
Господа! Не наша ль матерь-поберушка
Мёртвая, живая ль нам поклоны бьёт?

Мимо сын идёт, в руку грош кладёт…
Дочь кладёт, бежит… А куда спешит?!
Грустная страна:
Жизни – грош цена!..


    *           *           *

Сушь да глушь. Горизонт с поволокой.
По холмам ветер носит воронками пыль…
В два конца обозначилась жизни дорога.
Тот – прогрезил, а этот – пропил…

Небеса костенеют. Мотаются травы и рощи.
Что ещё этот ветер способен хватать и терзать?
Я не пью. Не могу. Напиваться, значительно проще,
Если выпив, уже не охота, ни петь, ни плясать.

Под российским забором терзает гармошку убогий.
– Там, – поёт, – Магадан, тут на шапку подсела братва.
– Рая нет, – он кричит, – врут духовные книги о Боге!..
Ты, прости ему, Господи, эти больные слова.

А над степью гроза. Там уже громыхает и блещет.
Вот и первые капли упали в горячую пыль…
Тот искал красоту. Этот век бесконечно клевещет.
Пряча всё, даже душу, за камень, металл и горбыль…


           НА  БОЛОТЕ

Такая дождливая осень. Рассветы черны, – хоть кричи!
И так окаянно, что хочется просто – надраться…
Я вижу, с гнездовий, сорвались, как листья грачи
И рушатся в даль, чтоб, право, успеть, хоть убраться…

Осенняя нежить… Налью. И отправлюсь на дно…
А город утоп меж этих низинок и горок.
И только пылало болотным огнём казино,
Да ветер нёс клёкот с каких-то бандитских разборок.

Душа потерялась, (ей в этом столетье темно),
А может, как птица больная в скворечне издохла?..
Кто, кто там – берёзой – скребётся в ночное окно,
Поруганной бабой царапает мокрые стёкла?..

Лишь церковь утешит в холодной, загаженной мгле.
Такая у церкви святая и вдовья забота…
Но люди забыли, – как ходят по твёрдой земле,
И не научились – ходить по болоту.

               
    *           *           *

Так грустно над лунной землёю,
Бело и пустынно в полях.
Над мёрзлой рекою зимою,
Лишь месяц горит в тополях.

Да лунное пламя струится.
Да темень лесная шуршит.
Кричит пучеглазая птица.
Да пёс одичавший бежит.

Куда от людского жилища?
В какой нелюдимый овраг?
Там лёгкая, глупая пища
Бедняге не светит никак!..

И в пойменном лунном увале,
На дальней версте полевой,
Творить этой брошенной твари
Какой-то космический вой.

Сорваться на лёд и разбиться.
В глухой полынье утонуть…
А мне этой ночью не спится…
А птице ночной не заснуть…


      НА   РЫНКЕ

Город. Стужа. Ветер лих…
Между кофт и крынок,
Пили бабы на троих,
Проклиная рынок.

И за первую любовь.
И за горький опыт…
Без мужчин! Кем вновь и вновь
Главный козырь пропит…

Кляли, словно повод дан,
Говорить сердито;
Если дочь, то про путан,
Сын, так про бандитов…

Всё кричали: – Бабам мат!
Где уж тут здоровье?!
Едет Царь Матриархат
Со средневековья!..

Шла торговушка у них
Квёло, еле-еле…
Пили бабы на троих,
Пили, не пьянели.


   *           *           *

Ну, не купол ночной, – полынья!
А на утро, под теми ж местами,
Ветер, серое пёрышко дня,
Над последними треплет цветами.

Где ты, поле, наивное чувств!
Сам вспахал да засеял торопко!..
Лишь – быльё да ракитовый куст
И в низину, – пустынная тропка…


А внизу, где рябина сквозит
Тихим-тихим осенним закатом, –
То разветрится, то моросит,
То вдруг машет холодным булатом.

Тишина. В тишине для души –
Два занятия, – думы и слёзы…
Ну, пожалуйста, не вороши,
Эту грусть, эти давние грёзы…

Снова дал аварийную течь
Старый трюм дорогих расстояний.
Жаль, цветов уже не уберечь,
На, истлевшей, как скатерть, поляне.


    *            *            *

Ах, как много в воздухе осени!..
Ускользает в полях река.
Даже птицы Россию бросили,
Даже, смотришь, бегут облака.

На околице ветер ссорится
С допотопной, глухой ветлой.
И окраина, и околица
Пахнет всюду пустой землёй.

Этой осенью, тихой просинью, –
Рюмку водку себе налей!
Только осенью, пахнет осенью,
Тянет ею из всех щелей.


      *            *            *

Грусть тянет к размышленью… Не охота!
Себя, родного, знаю наизусть!..
Морока, как сорока у болота.
Сырой октябрь. «Кинзмараули». Грусть..

Ах, Грузия, пусты мои закаты!
На сердце эта терпкая слеза!..
Не сад, а тоже нива за оградой,
Тропа, как виноградная лоза.

Уж три креста стоят в моём пространстве
И розно так, как всё по городам…
А рощица в коричневом убранстве
И солнце вровень палевым кустам.

Густой туман. Пустынная лощина.
Вот так же пуст и светел новый век…
Вино, увы, не женщина, мужчина.
Чужой, но деликатный человек.


    *            *            *

Тлен колеи. Мелеющий затон.
Пустынным косогором поднимусь, –
Тепла, как материнская ладонь,
Среди холмов полуденная Русь!

Весёлый зной бежит среди холмов
Над окнами желтеющих полей.
Простецкий ряд задумчивых домов,
Стоит среди дремотных тополей.

Всё спряталось в ласкающую тень…
Люблю пустынный, одинокий дол,
В низине, непоправленный плетень,
Недвижный, умирающий затон.

И дымку над усталою водой.
И известняк замшелый берегов…
Люблю небесный купол золотой,
Где кружат перья лёгких облаков.

   
               ПОЛОВОДЬЕ

В глухой лощине талая вода
Стоит в лесу безжизненно и блёкло.
Но воду пьют кусты. Трава в воде промокла.
И трепетный кулик заглядывал сюда.
А там, где ивняки от дуновений шатки,
В конюшне ледяной спит тёмная лошадка…
И то, скажу я вам, всёму там свой черёд:
Когда она ручьи окольные вберёт,
Когда лощины все на льды её сольются,
И галки по верхам разломов их пройдутся, –
Зашумкает река на всём большом пути…
И, знаю, день и ночь, там будет лёд идти.
Слыхать тогда везде, с проспектов и просёлков,
Как мечется река средь ледяных осколков,
Как возится во тьме, о берега скребётся,
О гиблую ветлу своею ношей трётся…
Но льды сойдут, как ночь.
Среди рассветной мглы,
Ни берега уже не видно, ни ветлы…
Вбежит река в поля. Войдёт она в овраги.
Прибрежные леса замусорят коряги.
Обступит все бугры. Нахлынет на задворки…
(Селения у нас обычно на пригорке)
Гнедая понесёт лихого половодья.
Кому, как повезёт. Бог отпустил поводья…

Но и разлив пошёл на убыль понемногу.
Уже видать сквозь лес размытую дорогу.
И  рядышком с её распаренной пятой,
Черёмуха цветёт над жёлтою водой.
А следом забелел терновник и вишарник.
Поехало-пошло! цветёт в лесу кустарник.
Поехало-пошло! царит в лесу подлесок…
И лес, как никогда, дурманом зол и резок…

Но как-то зарябил печально край небес.
И скучная заря отзаревала рдяно.
Посыпались во тьму, сквозь зашумевший лес,
Неслись цветы и снег на мокрые поляны.
Черёмуха цветёт всегда к похолоданью,
Короткое теп'ла весеннего дыханье…

А ныне, по степи висит хвостами пыль
Над знойным, вековым, разъезженным просёлком.
Волнуется, летит и катится ковыль,
На пустошах степных весёлою позёмкой.
Почти до тех лощин, где милые кусты,
Все в родинках плодов… Где с детства нам знаком;
Вишарник – вишенкой,
Терновник – торонком..,
Где чувства сердца, так наивны и просты!..
Пойду к воде!.. Угрюмы крутояры!
На донце вьётся кроткая река.
Здесь поднимались, как леса, века.
Случались наводненья и пожары.
Когда-то  степняки здесь гнали свой полон.
Шалил тут Емельян до вседержавной кары.
Сейчас казах ведёт свои отары…
Да, да.., степи, однако, – тьма времён!..

Но отражая солнечные блики,
Куст на бугру да берег, да кулиги,
Бежит, бежит уральская струя,
В которую, грустя, теперь гляжу и я.