Маленькие радости

*  *  *

Словно крохотный остров дрейфует покоем: 
утка с маленьким выводком в тихой воде.
Облака проплывают влюблённо – по двое –    
в зазеркальном своём отраженье, в зеркальной ладье.

А из лунной дорожки – к хорошей погоде –
серебристая рыбка блеснёт над прудом.
Сколько маленьких таинств сокрыто в природе!   
Сколько маленьких радостей – в сердце моём.

* * *

Осень плакала, лип и черёмухи
листьев золото мягкое комкая
и роняя янтарные комнаты
в тихий пруд с чернолаковым омутом.
Пруд казался седым старым трагиком,
что уснул в чёрном бархате с золотом.
Он дремал, только изредка вздрагивал,
точно мерин, ужаленный оводом.

* * *

Вот и доождАлись мы всадника медного.
Лето отбегало - зелено-молодо!
Травы ещё изумрудны, но медленно
меркнут аллеи из чистого золота.

   Дремлет, свернувшись колечком, кусачий
   ветер осенний, совсем по-собачьи...

Отговорить бы от самосожжения
клёны, что ветра порывами скомканы,
листья роняют в свои отражения,
снова теряя янтарные комнаты.

   Веткой, как лапкой, бездомная кошка,
   Осень тихонько  царапнет окошко.

* * *

Тоски осенней тусклое стекло
пронзило ливнем - капельками смеха.
Потоком слёз?
Пусть так. Не всё ль равно?
Важнее то,
что зазвенело эхо.
Очнулись птицы,
стало вдруг светло.

Чем пахнет осень? Осенью, конечно.
Листвой опавшей, утренней росой.
Землёй. Звездой остывшей. Жизнью млечной.
Вселенной всей над нашей головой.

Земной тревогой. Музой шелестящей.
Бессмертием. Прозрачной тишиной.
Последней каплей. Жизнью уходящей.
Но это тоже - счастье, боже мой!

Не холодно ещё.Возня букашек,
Затеявших альков из лепестков.
Марш несогласных с осенью ромашек
и не готовых к смерти мотыльков.

И этот лист - ещё совсем зелённый,
что закружился в танце надо мной,
как изумруд - останется в ладони,
когда обронит осень – золотой.

* * *

Горит на медленном огне
заката
медь наскальных сосен.
Как будто мало в глубине
твоих янтарных комнат, Осень,
огня
божественного дня!

* * *

Этой осенью, горечью тронутой,
свет волшебен, таинственна тьма.
Спит на дне чернолаковых омутов
то ли сом, то ли вечность сама.

На кого эта радость оставлена?
Для кого - вдоль крутых берегов -
Лорелейную грусть Русь хрустальная
в зазеркалье озёр бережёт?

И надолго ль - до первого холода -
Осень, листьями дней золотых,
утонула в прудах мягким золотом
тайна комнат янтарных твоих.

* * *

Свободно осень переходит в стих,
в слова,
и в одиночестве заката
мне кажется,
что листьев золотых
невосполнима поздняя утрата.

Мне кажется: прозрачной чередой
проходят,
улыбаясь виновато,
все женщины,
любимые когда-то,
но так и не разгаданные мной.

       Всё золотыми слитками покрылось -
       надгробиями осени, взгляни!
       Ты полагаешь, листья - не молились?
       Не плакали: "Спаси и сохрани!"?

Всех этих дам - красивых и не очень!
(Все эти листья, втоптанные в грязь.)
Чтоб кто-то, вслед за мной, смотрел им в очи.
Смотрел, смотрел, смотрел - не надивясь...

С той нежностью, с которой угасает
янтарный лист, не смеющий шепнуть,
о том, что осень - всё же привирает
о красоте земной. Совсем чуть-чуть.

*   *   *

Остались считанные дни.
Лес затаился в норах лисьих
и муравейники закрылись
в непроницаемой тени.

День потемнел, как мумиё,
как бы примериваясь к ночи,
стал её тенью. Стал короче.
Свернулся лист. Свернулся ёж.

Свернулись в комья паутин,
лишившись чувств, жуки-букашки.
Дождинки цвета промокашки.
Туман, как голубика, синь.

Остались считанные дни -
зима оттачивает режек,
прицеливаясь бить пони-
же ножек нежных сыроежек.

Пониже липкой пачкотни,
что разукрасила мне ноги.
Остались считанные дни,
когда падут в снега дороги...

Остались считанные дни.

* * *

Что первых ненастий верней и прекрасней?   
Всю ночь и всё утро льёт дождь проливной...
В такую погоду, на зорьке неясной,
Туманной, прохладной, бузинной, хмельной
И стужа алмазней, и небо атласней,
И розовый жемчуг крупнее и явственней -   
На глади озёрной, вдоль тропки, где ясени,
Что осени свечи горят надо мной.

И травы прохладней, и листья чеканнее.
И мысли яснее, и сердцу теплей.
И что из того, что немного печальнее?
Немного тревожней, немного грустней...

* * *

море зимней слезы...
пепел лоз виноградных,
холодный,
одинокий раскат -
одинокой январской грозы...
Есть и в небе Тавриды,
мой Север -
олень благородный! -
Свет берёзовых рощ,
след апрельской твоей
бирюзы!

*  *  *

Июньским утром, рано, мир – нирвана!
Лишь затаи дыхание, замри –
и отразятся в капельках тумана
все родники – все родинки – Земли...

...День на меду настоян; загустевший
гул насекомых – певчих мух; возня
злых гусениц; ком тли заплесневевшей.
И мух, и тлю, и гусениц казня,

снуют по им одним знакомым тропам,
с мужицкою смекалкой – муравьи,
рассматривая через мелкоскопы
окаменевших куколок айвы.

Там сном объяты белые личинки.
Но чудится мне: вылупившись в срок,
они вспорхнут, как чёрные снежинки
сожжённых мной, закуклившихся строк.

*  *  *

Здесь мыши летучие вниз головою кимарят.
Растит паутину из желчи густой - паучок.
Зачем ты повесил на скалах зелёный фонарик?
Кому ты зажёг эту звёздочку, о Светлячок?

Здесь времени тайну от века хранят сталактиты -
в столетье по капле - старинный оргАн возводя...
Зачем в этих каменных сводах - призывно и тихо
мерцает живая звезда, как живая вода?

*  *  *

Коряги
чернеют на дне,
как ковриги.
Лиловые ели (ловлю голавлей!)
Течёт вдоль забора,
за старенькой ригой
речушка
с названьем смешным:
Воробей.

С повадкою важной,
с течением чинным,
под ряской – зелёной
и жёлтой – века -
под всячиной всякой –
древесной, бузинной
воздушные замки плывут –
облака.

Сквозь омуты-годы,
сквозь заводи сердца,
сквозь омуты памяти
в заводи сна
плывут... А под ними
глазастое детство
сестрицей Алёнушкой
смотрит со дна.

*  *  *

Кареглазый, наивный подсолнух восторженно слеп.
Желторотый юнец одуванчик готов опушиться,
даже если за этим в итоге последует смерть,
разве это причина ему на земле не родиться?

Во вселенной, где каждый отважно сгустившийся ком,
окружён пустотою, готовой повсюду разлиться,
есть планета одна – и она у тебя за окном.
Есть надежда одна – и она в твоём сердце хранится.

*  *  *

Здесь, на сосны нанизана,
спит луна над прудом.
Я построю здесь хижину
или маленький дом.

Где свободно поместится
(ковш пошёл на излом)
вся Большая Медведица
за оконным стеклом.

Стану годы настаивать
в стороне от беды
в стаях трав горностаевых
у зелёной воды

и созвездья, как снадобья,
собирать над прудом
(мне бы загодя надо бы,
я же всё - на потом.)

Стану травами нижними
проходить босиком...
Я построю здесь хижину.
Или - маленький дом.

Полнолунием в заводи
(золотое шитьё)
ляжет тихо, как заповедь,
ночь на сердце моё.

*  *  *

Наконец-то я дома - на Неаполе Скифском.
Где горячие травы и ветер полынный.
Где знакомые звёзды застыли так низко,
что касаются кожи - на скалах - змеиной.

Наконец-то я дома. В одиночестве ночи.
В одиночестве (Свыше? В космической нише?)
...из опальной полыни сплетаю веночек,
из бессмертников, головы долу склонивших.

*  *  *

Опальные травы цветами цветут запоздалыми,
но силу таят - не отвергни её, не отринь!
Слагая стихи, собираю под светлыми скалами
целебные травы в июле - чабрец и полынь.

Ни горечи в мыслях, ни страха тоски, ни отчаянья.
Так тихо на сердце, как будто на сердце легли
покой полнолуния, трав опалённых молчание.
Вся радость Вселенной, всё благословенье Земли.

Я всё возвращаюсь... И как же уйти мне отсюда?
Когда предо мной раскрывается (как мне уйти?)
Луной на ладони всё тайное - явное чудо.
Когда, наконец, открывается тайна пути...

Прими ж эту радость, как малость, любовь запоздалую,
моя Киммерия, творенья земного венец!
Где я собирал под луной и под звёздами малыми,
на скалах гадючьих цветущий в июле чабрец.