О, дивный старый мир

Помню, спасался я от кредитов, работы, друзей,
бывших жен, себя и полиции.
Решил, смерть развяжет все это быстрей,
но прочитал в одной книге: не стоит трудится.

До того света можно добраться пешком,
а ходить я, вообще-то, отлично умею.
Подумал: самоубийством мне в ад все равно
попасть же придется. Не лучше ли сразу к делу?

Зачем торопится? Может, я нужен кому-то?
Знакомых спрошу, все обдумаю и уж потом.
Встретил друга, что лучший, на улице утром.
Он спросил о чем-то бессмысленном и пустом:
- Ну, ты как? Что там в планах на выходные?
- Вот, решил попасть в ад. И еще купить сигарет.
- А, удачи. А мы тут с женой решили в Сицилию
на каникулы зимние в честь годовщины лететь...

Позвонил я еще одному, с ним учились когда-то.
Я спросил: может снова на все наплевать?
- Вижу, парень, что плохо тебе, херовато.
Иди в храм.
- Нет, там слишком уж долго ждать.

Оставалось что-то на счете, звоню самой первой,
что была лучше всех и растила наследника мне:
- Нужен сыну я?
- Да, потрепи ему нервы.
Смелее, а то  мы еще не совсем на дне.

Так в итоге я сунул в карман, что нужнее,
одел пару кроссовок и двинулся в долгий путь.
И дорога казалась настолько нежнее,
когда шел не для цели, а просто куда-нибудь.

Через неделю я был уж в глухом лесу.
Отдохнуть захотелось, и я улегся в кусты,
сырые от влаги осенней, обнявшие вяло сосну,
и уснул мирным сном. Будто бы с лесом «на ты».

Меня разбудил огрубелый и дикий дед.
С бородой, как у лешего, странным искрящимся взором.
Не запомнилось мне, во что был он одет,
только был весь каким-то природным узором.
Он сказал, что живет здесь не много, но 20 лет,
что сбежал от того, что хранил в себе большой дар:
он почувствовать мог все запахи на земле
и от этого был он несчастен, много страдал.
Его мучили лживая вонь, пары от печали,
и въедались в одежду прогнившие мысли тех,
кого жизнь наградила, или больно ударила,
пугали слезы животных, безумный природный смех.
- Помнишь, пахнет чем человек?
                - Ну, грязью и потом..
Он вздохнул:
            - А вот нет, дружок, нифига.
Пахнет дерьмом, в котором копался по локоть,
пока так упорно и долго себя создавал.
Я спросил его, долго ли будет скрываться от города,
долго ли будет тяжелое бремя нести.
Предложил, спасти друг друга от холода,
скуки и, может немного меня провести.

Так побрели мы, словно бы только избили друг друга,
по улицам, липшим к ногам, и прогнившей траве.
Он нос замотал  грязным платком, так туго,
казалось, что не хотелось дышать ему вовсе, нигде.

Наши руки замерзли, когда осень решила уйти.
Забежали в ночлежку, забились подальше к стене.
Тут спросили нас хрипло, куда же идти
мы решили, раз так сторонимся людей.

То был мужчина лет сорока, с щетиной,
веснушками и длинным носом, широкий в плечах.
Он, завернувшись в пиджак, очень ревниво
и бережно прятал лазурное  что-то в кулак.
Мы сказали о нашей нелегкой дороге
и о том, как болит от нее и бетона спина.
Он вдруг начал просить, кинувшись в ноги:
- Дорогие, я ждал! Заберите с собою меня.
Я художником был, я рисую чужие души.
У всего есть душа, вы, наверное, даже не знали.
Мне попалась чудесная нимфа, что не было лучше.
Я влюбился в нее. А она оказалась из стали.
Я весь год за ней бегал — она отвечала отказом.
Рисовал ее мелом, прямо вот так, во дворе.
Эта жуткая, братцы, была зараза.
И уж очень стоила дорого. Конечно же — мне.
Я ведь видел ее, все, как есть, естество на ладони.
И чудесна была ее тонкая, легкая суть.
И один лишь порок, гордыня, мне не позволил
к ней пробиться. Нелепая глупая жуть.
Знали, братцы, цитатку, что людей губит?
Я уверен, пусть раньше, вы точно знали ее.
Чем меньше женщину мы любим,
тем дороже, ей себя продаем.
Я художник. Художник бесценен, но он же болен.
Болен даром, но, как и любой другой человек,
он считает, что в праве себе позволить
отвергнуть дары и их нерушимый обет.
Не поверил я своему чудотворному глазу,
ослепил его и... - тут разжал он свой кулак, -
подвело меня сердце. Болеет оно проказой.
Мне остался платок от нее. Я — дешевый дурак.

Дальше путь наш лежал, всех троих,
по прямой нерушимой дороге.
Мы молчали так много, так тихо,
но друг к другу не были строги.
Наш, с веснушками, много спал.
И смотрел всегда только под ноги.
Взял платок и глаза завязал,
 «Легче так,  - говорит, -  немного».

Вот, однажды, холодной зимой,
оказались в далеких землях.
Приютил нас рабочий с семьей.
Не богатый, но тоже бездельник.
Он с утра уходил на работу,
и тогда начиналась беда:
то жена, по горло в заботах,
начинала бег колеса.
Если утро — то сразу в храм,
ближе к ночи — к кровати сына.
Под иконой младенец лежал,
посиневший от свечного дыма.
Мы спросили женщину:
                - Что ж
     ты все мечешься, будто подстрелена?
Ни присядешь, а только всплакнешь,
да опять к свечам и молебенам?
- Ох, ребята. Я ведь больна.
Не спроста, а за сына. Заботою .
Всю себя я церквям отдала,
и пороги врачей все ободраны
На роду мне написано, женщине,
честной матери, вечной грешнице,
что  я жертву несу — больше нечего.
А не донесу — так хоть вешайся.
- Что же, Богу ты, милая, молишься?
Все тому, кто когда-то сказал,
что ты не человек, а лишь строишься
с ним в ряду, кто тебя наказал?
- Делать нечего. Вам-то многое
жизнью дарено. А мне что?
Без любви я живу, в ней рождена.
Я ведь есть и Сама Любовь.
- Собирай свое «я», лишь в аду
для любви место есть. Мы проводим.
- Чтож, хоть там за мою беду,
спросить можно кого... Тогда сходим.

Так взяла она  только шаль,
говорит: «Своего тут не много».
И пошли вчетвером мешать
мы песочные злые дороги.

Были мы там, где метель жаркая.
Прячась в тени, думали о своем.
К нам подбежали мальчик с собакой,
долго смотрели, после присели:
                - Мы ждем.
- Что тебе, парень?
                - Я слушаю
                — Что?
- Взрослые много глупостей говорят.
- Что ж, пожалуй, озвучу одно:
шавка и ты, валите отсюда, ребят.
- Почему ты с калеками бродишь?
Я думал, люди бояться смотреть на самих себя.
Я слышал, в них что-то безумное бродит,
словно варенье, и рвется наружу, назад.
Я слышал, раньше красивыми были лишь боги.
Говорили, когда ты умрешь тебе скажут: бог ты или черт.
Отправят лишь по одной дороге:
вверх или вниз, посчитают любой недочет.
- Кто говорил?
             - Я слышу все. Это моя работа.
Я еще не готов забывать, что собрали во мне
потому я умней очень и очень многих.
Но мне велели молчать и я стану как все.
Мы немы и с возрастом больше теряем,
мы не растем — мы только скачем вперед
верхом на опыте, оставляя
лишний балласт.
             - Не самый лучший исход.
- Куда вы идете?
               - В Пекло. Пойдешь?
- Да, мне бы знать, откуда чужие пороки.
С здешними мифами скоро совсем пропадешь,
а не хотелось бы быстро взрослеть и делать уроки.
- Для жизни?
           - Ну да, задает, чертовка — беда.
Я пойду, только дайте мне кусок ваты.
Залеплю себе уши. Чтобы пока
не забить себе голову тем, что не надо.

И мы двинулись впятером
через горы высокие, прямо до неба.
Как оказалось, нас занесло
случайно в Безгрешное, Чистое, Светлое.
Мы бродили в саду, наслаждаясь райскими птицами,
пока кто-то один пытался дорогу узнать.
Только не было ангелов там с довольными лицами.
Все торопились, серьезности не занимать.
Наконец, встали в очередь к маленькой будке,
В ней сидел Петр, угрюмо печатая в «Asus»е:
- Вы что ли, в Рай? Быстрее, ублюдки.
Вот вам 3 формы заполнить, потом подойдете ко мне.
- Нет, нам бы вниз. Тропинка, кажись, заплутала.
- Там указатель, критины, на входе, стоит.
- Что у вас здесь?
             - Корпорация, вроде бы. Мало?
- Нет, все. Спасибо. Больше не будем бесить.

На эскалаторе давка, мальчик заплакал,
женщина, будто врожденная мать,
сопли ему по щекам растирала,
пока мы пытались, усталые, стоя поспать.

Вот, наконец, нас пустили (уже без охраны)
в огненный миф, и закрыли плотнее дверь,
будто тепло у них вылетало
или от скрипа петель у вахтерши была мигрень.

Что же увидели несколько странных попутчиков?
Много металла, скрежета, искр и сажи.
Все были в робах и касках, каждый суров
и черен. Не от мучений, только от грязи и стажа.
Гудели машины, много топота ног,
нет здесь ни вил, ни хвостов, а только работа.
Много куют и шлифуют, наверно грехов.
Или соблазнов. Какая другая забота?

И сказал ребенок:
               - Они были правы.
Преисподняя есть. Такая же. На верху.
Я слышу все не для забавы.
Вытащу вату, буду учиться — не попаду.

И сказал художник:
                - Я много вижу
и то, что вижу, я вам сейчас говорю.
Эти души, братцы, многие чище,
все-таки чище, чем те, что стоят в раю.

И сказал отшельник:
                - Здесь пахнет страхом
не больше, чем в городе и на небесах.
Здесь пахнет жизнью, широким размахом
только в обычных человечьих делах.

Женщина встала, плечи свои опустила.
- Здесь не к кому бегать. Каждый сам за себя.
Я буду верить не в высшую силу,
Я теперь знаю: нету богини Судьба.
Есть только вещи, есть только руки.
Слабые, тонкие — я их не опущу.
Я за свои безграничные муки
Может когда-то кому-то еще отомщу.

Что сделал я? Закурил сигурету,
сплюнул на пол и медленно, скучно назад
плелся. Подумал: нахрен мне эту
истину. Дайте меня мне назад.