Из цикла Времена года. Лето

***
Это счастье далось мне с кровью.
Трепетали ресницы трав,
ветер встрёпанный бесконтрольно
демонстрировал дикий нрав.

И прижались тела и души,
как у Бога в одной горсти,
околесицу леса слушать
и такую же вслух нести.

Хлынул на плечи тёплый ливень,
выжег радугой всё дотла.
Я такою враздрыг счастливой
никогда ещё не была!

И запомнила день-виденье,
замечательный и большой.
Окончательность совпаденья
с самой близкою мне душой.

***
Ты помнишь этот дождь, нас обвенчавший,
нам выпавший, как жребий, на пути,
как капля, переполнившая чашу,
что Бог не в силах мимо пронести?

С небес неудержимо, просветлённо
текла благословенная вода,
а мы, обнявшись, прятались под клёном,
и всё решилось, в сущности, тогда.

Казалось сквозь намокшие ресницы,
что в этой захлестнувшей нас волне
на всей земле нам некуда укрыться,
и я в тебе укрылась, ты – во мне.

Всё закружило, смяло, как в цунами –
стволы, зарницы, травы, соловьи...
И всё вокруг, казалось, было нами.
И на земле, казалось, все свои.

***
Не стыжусь штампованности слов,
слышу их первоначальный звук.
На безлюдьи диких островов
я тебя по-птичьи позову.

Как на крыльях бабочки пыльца,
трепетны, всегда как в первый раз —
тайна черт любимого лица,
первозданность стёртых этих фраз.

Даль была лучиста и светла.
Лепетала, ластилась листва.
Помнишь, как мы слушали щегла?
Ты ему тихонько подпевал...

Не забыть, с годами не избыть
жаркого биения в крови.
Грех один на свете может быть —
недостаток ласки и любви.

***
Заносчивый город карнизы домов задирал,
но дальше носов своих крыш ничего не увидел.
А степь распласталась. И ей открывался астрал,
размякшей от слёз, но на мир и людей не в обиде.

Зароюсь в траве, затеряюсь на этой земле
и буду учиться словам, голубым и зелёным,
что спят в облаках, в сердцевинах цветов и в золе
сгоревших сердец невостребованных влюблённых.

Словам, что давно позабыты людской суетой
и городом гордым, отвергнувшим грешную землю.
Но вторят им птицы природною песней простой,
и степь пересохшими устьями жадно им внемлет.

Дождь по крыше

Эту ночь осторожно пальпирует дождь.
Всё стучит, то порывист, то тих.
Словно там, в небесах, человечества Вождь
на машинке печатает стих.

Вот опять он бубнит над моей головой...
Что ты капаешь мне на мозги?
Я пытаюсь постигнуть язык дождевой
и загадку невидимой зги.

Продиктуй мне свои ключевые слова,
три заветные карты свои,
те, что знают деревья, песок и трава,
знают иволги и соловьи.

Мне откроется вещая тайна твоя
и подземные корни вещей...
Но уходит он, крадучись, в мрак бытия,
в мелкокрапчатом сером плаще.

***
Люблю я глухие чащи –
не стриженые газоны,
где сердце стучит всё чаще,
всё дальше ума резоны.

Не сад за крутым забором,
не овощ манит на грядке,
а полчища дикой флоры,
где солнце играет в прятки.

Беседок, плющом увитых,
милее мне ветер в поле,
руины могил забытых,
где колет бурьян до боли.

***
Простите, сорняки и лопухи,
трава моя, душа моя живая.
Из вас могли бы вырасти стихи,
а я вас беспощадно вырываю.

Как с поля вон дурной травы пучок -
из сердца вон, раз глаз уже не видит.
Пуста земля и на душе — молчок.
Зато никто уж больше не обидит.

* * *
Дворник Павел Николаич
чисто по двору метёт.
Кот урчит, собака лает –
он и ухом не ведёт.

Поглощён своим уменьем,
вычищает всё дотла:
до песчинки, до каменьев,
догола и добела.

Чтобы стало всё безликим,
он метёт всё злей и злей,
не оставив ни улики,
ни былинки на земле.

Где ты, где ты, зелень лета?
Всё под корень, ё-моё.
Как он чисто делал это
дело чёрное своё!

Пот утёр рукою тучной,
сел устало на скамью...
Дворник, – я шепчу беззвучно, –
душу вымети мою!

Чтобы не ветвились чувства,
не клубилась пена дней,
чтобы стало чисто, пусто,
просто в памяти моей.

***
Чужой мобильник, брошенный в траву,
звонит, звонит кому-то в синеву.
И мне казалось, это зов оттуда,
сюда, ко мне взывающее чудо.

Я наклонилась над лесной травой.
Ты звал меня, незримый, но живой.
Но не посмела клавишу нажать я...
И радуга висела как объятье.

***
Тянешься ко мне стебельками трав,
звёздочкой мигаешь мне за окном.
Жизнь мою ночную к себе забрав,
ты ко мне приходишь небесным сном.

Я хожу по нашим былым местам,
говорю с пичужкой, с цветком во рву.
Пусть тебе ангелы расскажут там,
как я без тебя живу – не живу.

Твой пресветлый образ во всём вокруг.
Я тебя узнаю во всех дарах.
И надежда греет: а вдруг, а вдруг...
Пусть в иных столетьях, в иных мирах…

***
Пусть лопнет жизни трепетный бутон,
но аромат прольётся в мир бескрайний, –
весь смысл цветка, живущего потом
в медвяном ветре утреннею ранью.

Мне видятся дубовые леса,
что дремлют в желудевой оболочке,
грядущих поколений голоса,
поэтов ненаписанные строчки.

На цыпочках к ним, будущим, тянусь
в замкнутом, как наручниками, круге,
сквозь боль и страх, бессилие и грусть,
через века протягивая руки.

***
Мои заоблачные бредни
и романтические всплески —
зари вечерней отблеск летний,
оттенки, блики, арабески —

весь мир души неугомонной...
Неужто канет всё как в Лету,
всё минет, как у Соломона,
сказавшего: «пройдёт и это»?

Душе не перелиться в душу
свободно, словно рекам в реку,
и, как ни бейся, не нарушить
мне герметичность человека.

И не суметь — исповедально,
и не увидеть — запредельно...
Всё это, право, так печально.
Хотя, конечно, не смертельно.

***
Последние взгляды лета
ловлю влюблённо.
Сыграет мне флейта леса
ноктюрн зелёный.

Пока ещё холод редок,
но блёкнут краски.
Скажите же напоследок
хоть слово ласки.

***
Забытый плёс. Застывший лес.
Не верится, что было лето.
Опять повеяло с небес
порывом сердца несогретым.

Непроницаемый покров.
Хоть ручкой проколи бумагу –
не заменить чернилам кровь,
её живительную влагу.

И, целомудренно-мудры,
в полярном отрешенье круга
бездомные парят миры,
не обретённые друг другом.

***
 
Летняя лень моя, лютня июля,
песня без слов и мечта ни о ком...
Скрыт за вуалью оконного тюля
мир, что покуда со мной не знаком.
 
Знаю, недолго продлиться истоме,
скоро развеется облачко нег.
Снова разрушится карточный домик,
замок воздушный растает как снег.
 
Звёздные искорки неба ночного -
будто бы ангелы курят во тьме...
Завтра откроется занавес снова -
мир наконец улыбнётся и мне.

***

По пальцам листья перечти.
В прогалах просинь. Или проседь?
А лета не было почти.
Вслед за весною сразу осень.

Весна цветеньем наврала,
плоды неловко бились оземь.
А лето Лета погребла.
Но у меня в запасе осень.

***

Смакую это лето
как сладостный ликёр,
пока не канет в Лету,
покуда Бог не стёр.

Цежу его я в рюмку,
любуюсь на просвет -
какой же тонкий, хрупкий,
изысканный букет!

Пью лето как лекарство
по капле натощак,
пока былое царство
не спряталось в плащах.

Нарежу мельче зелень
иллюзий и надежд,
чтоб экономно ели,
а то зимою — где ж?

Помалу, потихоньку
прожить не торопясь,
и думать, как бы только
не разорвать с ним связь.

Я из него закладок
наделаю для книг,
чтоб между книжных складок
в морозы был цветник.

Когда уже без пледа
не выйдешь на порог -
я выну краски лета
из сбережённых строк.

Как летние футболки,
забытые для зим,
сниму я лето с полки
и буду греться им.

***

На брошку в крапинку похожа               
– не бабочка, не саранча –
коровка, – и не чья-то – божья,
а я? А я – незнамо чья.

Коровушка раскрыла плащик –
и полетела к Богу в рай.
О прилетай ко мне почаще,
а то опять в душе раздрай.

Как мошка бьюсь в глухую стену –
и всюду будто западня.
Я блузку в крапинку надену,
чтоб Бог заметил и меня.

И в жизни грустной и короткой
согласна буду стать иной.
Согласна даже стать коровкой,
но только Божьей, не земной.


***

Застыло лето… не буди же.
Прервало смерти тренировку,
где яблони в садах притихших
закончили бомбардировку.

В каких укрыться катакомбах,
чтоб кровью жизнь не умывалась?
Я не хочу писать о бомбах.
Я не хочу, чтобы сбывалось.